«Как вы относитесь к фильму «Даун Хаус»?»
Не понимаю его совершенно. И у меня есть полное чувство, что это какое-то упражнение в постмодернистском духе тех времён, когда я ничего… Понимаете, ну не вижу я тех интенций, тех причин, которые спровоцировали появление этой картины. И вообще мне кажется, что Иван Охлобыстин хотя и бесконечно талантливый человек, и вся его тусовка, окружающая его, довольно талантливые люди, но всё-таки мне кажется, что они несколько… ну, их одарённость несколько преувеличена.
«Голосую за лекцию про Эдгара По: безумие и гениальность».
Видите, про Эдгара По я готов в следующий раз поговорить, но я не очень вижу здесь предмет разговора. «Безумие и гениальность»? Ради бога. Это тема довольно перспективная. Интереснее проследить линию Эдгара По, мне кажется, в последующей литературе, ведь Эдгар По — такой великий современник Гоголя, тоже, кстати, одержимый абсолютно теми же проблемами и страхами, больше всего, как и Гоголь, боявшийся быть похороненным заживо.
Вот тут в ужас придёшь по-настоящему от синхронности этих двух авторов. Они и жили, и умерли одновременно. И обоих волновали одни и те же кошмары. Просто Гоголь очень быстро со стихами завязал, а Эдгар По был гениальным поэтом. Но стихи ранние Гоголя «Ганц Кюхельгартен» содержат очень много тех же ужасов, которые мучали По. И некоторая такая некрофилия, о которой Кристофер Патни писал, некоторое такое почти эротическое чувство к мёртвым… Отсюда вот эта мёртвая панночка, и отсюда же Морелла и Лигейя.
Я думаю, если бы кто-то непредвзято (а может быть, и я сам), если бы кто-то взялся сравнить инварианты, кластеры, по-жолковски говоря, наиболее устойчивые мотивы у Эдгара По и Гоголя, мы обнаружили бы поразительное совершенно сходство. И оно объяснимо. Объяснимо оно потому, что оба по-разному в двух симметричных и равновеликих странах пытались приспособить к своим местностям великие романтические архетипы (ну, мёртвую невесту, например, мёртвого жениха, ворона), пытались приспособить достижения немецких романтиков. Один — к русской реальности. И неслучайно Гофман и Шиллер действуют у Гоголя напрямую как два ремесленника с Петроградской, что ли, стороны или с Невского проспекта. А рядом у нас действует Эдгар По, который пытается адаптировать Гофмана к Америке.
Ну, просто открытия Гофмана, вообще Новалиса, Тика, Метьюрина в Англии, открытия великих европейских романтиков и мистиков — они были так значительны, что хотелось их как-то адаптировать к русской и американской реальности. Поэтому и Гоголь, и По — они во многих отношениях пали, что ли, я рискнул бы сказать, жертвами вот этого противоречия, великого противоречия между Германией и Россией, великого противоречия между Америкой и Европой, их как бы разорвало. Понимаете, попытка быть европейским романтиком в России и в Америке — это трагедия. И то, что произошло с Эдгаром По, который всю жизнь собственно спивался от этого противоречия, от невозможности быть европейцем среди Штатов, — это довольно интересная тема. Но это надо, конечно, большое исследование писать.
Есть очень много общих приёмов, образов, общих тем в «Вечерах на хуторе…», например, и в ранних рассказах По. Есть очень мучительная тема двойника, скажем, в «Вильяме Вильсоне». И ещё до всякого Достоевского она же появляется у Гоголя — вот эта тема двойничества, раздвоения. И, кстати говоря, я бы совершенно не удивился, если бы… Ну, в «Портрете» она наиболее отчётлива. Я бы, кстати говоря, не удивился, если бы Эдгар По написал «Нос» — вот такая сардоническая сатира, сочетающая в себе, с одной стороны, так сказать, удивительную абсурдность, комизм, а с другой — ужас настоящий. Конечно, здесь это всё есть. Ну и, конечно, «Вия» Эдгар По мог бы написать свободно, хотя «Вий» — это такое совершенно тоже европейское произведение.
Интересен очень этот страх погребённости заживо. Отчасти, я думаю, вот такая его синхронность, комплекс этот — он связан не с фобиями детства, не с частными особенностями биографии. Знаете, это чувство, которое охватывает человека иногда на огромном просторе, в огромной стране — ощущение затерянности и какой-то заживо погребённости, какого-то пропадания без вести. Мне кажется, что у Гоголя это было очень остро — почему он всегда и стремился в Италию. У Эдгара По это очень остро было — почему он тоже, как Гоголь, так же метался.