Кстати говоря, вот кто бы мог предположить, что кино станет эволюционировать в сторону сказки, что появившееся 3D-изображение будет использоваться в основном для фокусов, а не для серьёзного морального послания, что социальные сети станут главной формой самоорганизации, абсолютно отменив собой и общину, и разные другие замечательные формы самоорганизации реальной, а вот виртуальная сеть станет таким действительно универсальным «отводом пара». То есть развитие человечества всё-таки происходит не по тем прогнозам, которые мы делаем.
Что касается «Эдема». В «Эдеме» есть наиболее, как мне кажется, привлекательный образ человека — это образ двутела, вот эта двойственность, когда есть огромное тело и на нём маленький, вот такой странный управляющий человечек. Вот это метафора двойственности человеческой природы — эти двутелы, которые действуют там. А в принципе это история, в которой не нужно искать, мне кажется, прямые социальные смыслы. Лем — он не всегда социолог, он иногда выдумщик, фантазёр. Как выдумка это, по-моему, очень привлекательно. Ну и, конечно, вот этот образ человека, в котором есть как бы душонка, обременённая трупом, — это один из лучших портретов человечества, который Лему когда-либо удавался.
«Герой «Достояния республики» атаман Лагутин — это сверхчеловек или заигравшийся подонок?»
Сверхчеловек там есть, конечно. Это такой трикстер Маркиз, которого сыграл Миронов, который часто называл его (как сейчас помню, в интервью «Пионеру») своей любимой ролью, интересной и сложной. Да, это сверхчеловек, наделённый сверхспособностями. А атаман Лагутин — это именно в чистом виде подонок, хотя и довольно часто встречавшийся в таком виде в тогдашней литературе.
«Прочитал в «Дневнике» критика Игоря Дедкова, — кстати, замечательное чтение, правильно делаете, что читаете эти дневники, — о повести «Уже написан Вертер». Есть некое целеуказание: вот кто враг, вот где причина былой жестокости — Троцкий, Блюмкин и другие евреи в кожанках. Дедков поражается неожиданной в старике Катаеве злобности. Прав ли он в своей оценке?»
Ну, что существовало негласное целеуказание изображать евреев первопричиной всего — думаю, неправда. И больше того, я думаю, что Катаев при всей гибкости своего позвоночника всё-таки в стариковские годы не стал бы это и писать. Но надо вам сказать, что это третье обращение Катаева к Одесской чрезвычайке. В рассказе «Отец», в романе «Трава забвения» (в истории Клавдии Зарембы) и в «Вертере» излагается одна и та же история — история предательства девушки, в результате которого главный герой оказывается в ЧК, но чудом бежит. Там много есть прототипов у главного героя, в том числе и сам автор, я в этом уверен, а не только Фёдоров, сын одесского мецената, если я сейчас ничего не путаю в фамилиях.
У меня есть ощущение, что «Вертер» — это вещь, написанная без социального заказа; это мучительная попытка избавиться от воспоминаний и избыть чувство вот этой дикой жестокости XX века. Ведь неслучайно эта вещь заканчивается цитатой из Пастернака, из «Лейтенанта Шмидта»: «Наверно, вы не дрогнете, сметая человека. Что ж, мученики догмата, вы тоже — жертвы века». Это такое своеобразное прощание с XX веком («А в наши дни и воздух пахнет смертью: // Открыть окно — что жилы отворить»), и прощание с революционной романтикой и собственной юностью, потому что в рассказе «Отец» всё-таки есть эта романтизация революции, а в «Траве забвения» её попросту много. Кстати говоря, о романтике этой истории там говорит Сергей Ингулов, который сам оказывается в результате одной из жертв террора. А «Уже написан Вертер» — это отречение, конечно. Это отречение от революции, которое 80-летний Катаев мог себе позволить.
Я не вижу, кстати, в этой вещи антисемитизма. Ну да, Наум Бесстрашный — совершенно явная такая отсылка к людям в кожанках, и к Троцкому, и к Блюмкину. Но для меня совершенно очевидно, что если бы они были, допустим, украинцами и русскими, пафос Катаева был тот же самый. Это именно проклятие ужасу XX века, который в старости Катаева догнал и преследует его во снах. Помните, там герой просыпается в Переделкино, а на самом-то деле весь ужас в том, что от этих воспоминаний, от этих снов никуда не денешься.
«Как отнёсся Александр Герцен к реформам Александра? Что он думал о будущем устройстве России?»
Ну, его взгляды на будущее устройство всячески менялись, но что касается отношения Герцена к реформам 1850–1860-х годов, то оно было однозначно негативным. Приятно и важно это говорить, потому что Герцен не боялся расходиться во взглядах с большинством, в том числе со своими единомышленниками. Так он не побоялся остаться в одиночестве в 1863 году, когда занял свою заведомо непопулярную позицию по польскому вопросу. Всех ведь оказалось очень легко примирить на польском вопросе — и все критики правительства тут же обратились в апологетов Муравьёва. А Герцен стоял в одиночестве. Он проиграл на этом популярность, но выиграл честь.