Кстати, я написал сейчас в «Панораме» петербургской, что нельзя на эту роль брать мужа и жену, потому что они друг для друга, понимаете, абсолютно чужие люди, они из разных слоёв, и петербургский свет их ни разу не сводил. Они, вращаясь в довольно тесном кругу, ни разу не виделись, да? Анне — 28, Вронскому — 25–26. Ну, допустим, там он рано лысеет. Ну, положим, ему 27 лет. Но эти люди абсолютно разного типа, разного склада. То, что для Анны трагедия и катастрофа, для него — предмет мечтаний. Оба они добрые, оба они порядочные, но они совершенно разного хотят и разным интересуются.
Поэтому мне кажется, что главная беда здесь, когда смотришь на Елизавету Боярскую и на Матвеева, — полное ощущение, что эти люди не просто в браке прожили пять лет, а учились в одном классе. Я не чувствую вот этой полярности, разнозаряженности, абсолютно не чувствую никакой разницы между ними. Это люди одного класса и одного типа.
Но более того — нельзя в этой книге ничего упрощать. Поэтому её объективная экранизация и невозможна — ну, просто потому, что это (правильно сказал Сергей Соловьёв) надо делать сериал в 50 серий. Но, пожалуй, возможно другое — возможно передать ужас и обаяние страсти, страсти внезапной, налетающей и крушащей всё. Ну, как Сергей Соловьёв со своей концепцией в замечательном, кстати, фильме сумел показать это именно как вихрь женского безумия, в котором все гибнут.
Но тогда надо иметь в виду, что это должна быть действительно страсть. Тогда это должны быть актёры того класса, что Прудкин (Вронский), Массальский (Стива) [Массальский – Вронский, Станицын — Стива], Хмелёв (Каренин) и Алла Константиновна Тарасова в качестве Анны, лучшая её роль. От этого спектакля легендарного 1938 года (к толстовскому 90-летию) Немировича-Данченко осталась полная запись, вышедшая, кстати, на пластинке, где Хмелёв играет. И остался фильм пятидесятых годов, где Тарасовой уже за пятьдесят, где нет уже Хмелёва, конечно, но есть всё равно декорация, есть вообще чудо этого спектакля. Конечно, вот правильно пишет Аннинский, есть обаяние московского говора. Тем не менее одной страсти этой недостаточно, но это может хоть как-то оправдать экранизацию.
Ужас экранизации Шахназарова в том, что это безумно анемичное произведение. Хотя Кищенко — ну, великий, по-моему, актёр. Кстати, Лиза Боярская — очень сильная драматическая актриса. Кто её не видел у Додина — посмотрите. Да, в общем, и Матвеев — артист замечательный. Что, мы не видели его в «Стилягах»? Прелестно он играет! И как раз в отрицательных-то ролях (простите за школьный термин) он сильнее, чем в положительных. Но как ни относись, а всё-таки есть ощущение какой-то дикой анемии. Никто из этих людей не влюблён. Никто из этих людей не то что страсти не испытывает, но ревности, страха, эмоций низшего порядка там и близко нет. Эмоциональный фон — это просто стенка.
Я специально пока посмотрел две серии, и я не могу судить об остальном, но у меня есть полное ощущение какой-то роковой недостаточности. И наверное, отчасти это связано с тем, что из «Анны Карениной» совершенно похищен её второй — политический — смысл, а вложен довольно искусственно смысл геополитический.
Ведь давайте говорить начистоту. «Анна Каренина» — это не только любовный роман. «Анна Каренина» — это в огромной степени политический роман, политическое высказывание по актуальнейшим вопросам. И не только потому, что в нём высмеивается самоуправление и земства. Тут, кстати говоря, Толстой прибегает к грубейшим, топорнейшим, но очень сильно работающим приёмам. Если вы помните, все разговоры Лёвина о самоуправлении, о его книге — они даны на фоне родов Кити. И на фоне этих родов — величайшего из таинств и свершений — всё, о чём они говорят, становится так ничтожно! Но, простите, на фоне родов ничтожно всё, любая проза тоже. Поэтому Толстой здесь, так сказать, прибегает к приёму не совсем чистому.
Если же говорить о подлинно политической сути романа, то сюжет его метафоричен и довольно очевиден. И опять-таки прав Соловьёв, говоря, что это первый роман эпохи символизма. Конечно, это символистский роман. «У нас, — в России, — всё переворотилось и только ещё укладывается». От Каренина — государственного мужа, от этого символа власти, холодной, мрачной, бюрократической власти — Россия уходит. А вот к кому уходит? Непонятно. Потому что никакая любовь, страсть, никакая жажда перемен — она ничем хорошим не кончается.