И уход Анны — это, в общем, достаточно естественное дело. То есть она не виновата, совершенно в этом нет никакой вины. Попытка людей судить её… Вот это «мне отмщение», это Богу виднее. И проблема Анны вовсе не в том, что она ушла от мужа и от ребёнка. Иначе получился бы смысл, описанный Некрасовым:
Толстой, ты доказал с терпеньем и талантом,
Что женщине не следует «гулять»
Ни с камер-юнкером, ни с флигель-адъютантом,
Когда она жена и мать.
Вопрос совершенно не в этом. Вопрос в том, что любовь сама по себе не снимает ни одной проблемы; она может отвлечь от жизни, но она не может этой жизни заменить. И поэтому единственный человек, который там по-настоящему выглядит толстовским альтер эго — это, наверное, не столько Лёвин, сколько художник Михайлов. Вот эти творческие муки, ревность, болезненное внимание к чужому мнению, вечный страх неудачи, вечное осознание неудачи, вечный страх «а вот не хуже ли ты сегодня, чем раньше?» — это в образе Михайлова отражено с небывалой полнотой. Я думаю, что для Толстого именно эти римские главы в начале второго тома были наиболее принципиальными.
И что ещё мне очень, конечно, нравится в «Анне Карениной»? Действительно, всякий русский роман XIX века начинается в салоне, а заканчивается в тюрьме или, как вариант, на Кавказе. Ну, здесь — на Турецкой войне. То, что Вронский уезжает на войну — это понятно. И, кстати говоря, он действительно раздавлен происходящим, ему некуда деваться.
Но с чем невозможно здесь поспорить — так это с поразительно точной и жёсткой оценкой всеобщей патриотической истерии, которая присутствует в восьмой части. Толстой — ну, конечно, отчасти устами старика Щербацкого, отчасти и через собственные детали замечательные — он подаёт своё отношение к этой кампании, которая есть только способ отвлечь Россию от её собственных дел. Опять ничего не получилось, реформы зашли в никуда, всё переворотилось и не уложилось, попытка новой жизни не удалась. И на этом фоне единственный способ отвлечься — это, конечно, война. Все с таким остервенением, с таким счастьем кидаются на эту войну, потому что перспектив жизни не осталось. Понимаете?
И, вообще говоря, гибель Анны, попытавшейся сойти с рокового круга, конечно, метафорична. Всё предсказано с абсолютной точностью. Знаете, как читались (вот у меня была об этом лекция в Ясной Поляне) в четырнадцатом-пятнадцатом годах вот эти главы о турецких добровольцах, о людях, которые пьяные едут в этих вагонах и которые ничего абсолютно не чувствуют, кроме желания изменить свою неудавшуюся жизнь. Это опять попытка решить внутренние проблемы за внешний счёт. И поэтому ощущение финала «Анны Карениной» — это ощущение, конечно, полной социальной катастрофы. Не говоря уже о том, что там предсказана Толстым и собственная его смерть.
Относительно перспектив какой-то экранизации, какой-то оценки и переоценки этого романа и каких-то возможностей перенести его в кинематограф — тут важен один аспект. За это стоит браться, если у тебя есть собственный личный взгляд, собственная концепция. Я боюсь, что у Шахназарова такой концепции не было. У него было просто ощущение, что он может это снять, что он хочет это пережить вместе с героями, что ему хочется к этому вернуться. И действительно, это неотразимо обаятельная история. Но, понимаете, видимо, некоторая карма тяготеет над человеком, который так решительно пошёл против самого себя. Ведь я же знаю Шахназарова. Поэтому то, что мы видим по телевизору, то, что он говорит — это не настоящий Шахназаров. Я допускаю, что он вполне искренен, но при этом он сознательно заглушает некоторую часть своей личности, заглушает собственный талант, который всегда заставлял его видеть мир так свежо, иронично и сложно. Упрощение во всём не проходит даром. Ну и, может быть, какая-то карма тяготеет над Крымом. То, что это снималось в Крыму, тоже, видимо, наложило свой достаточно мрачный отпечаток. Я уверен, что Шахназаров снимет ещё много хороших фильмов. Да и то, что он сегодня говорит — это не окончательная его эволюция.