Понимаете, есть писатели, которые не рождены описывать реальность, которые гениально фантазируют, а перед реальностью пасуют. Ну, скажем, рассказы Грина фантастические — гениальные, а реалистические — довольно обыкновенные. А бывает наоборот, когда человек, стоя на какой-то почве, может любые пируэты на ней выделывать, но, повисая в воздухе, оказывается беспомощным. Мне ткань последних текстов Рубиной кажется очень разреженной. Это опять-таки не мои претензии к её мировоззрению. Это совершенно отдельная история. Но просто мне кажется, что там нет… Как бы сказать? Там нет того напряжения, той плотности, которая раньше в ней была, возникает чувство всё-таки беллетризма. А она не беллетрист. Мне хотелось бы её видеть прежде всего писателем.
И такие же вопросы про Улицкую. Вот Улицкая очень точно понимает своё амплуа — может, потому, что она поздно начала. Она правильно сказала: «Я начала уже, когда нормальные люди заканчивают». После 40 лет она стала писать. И начиная с цикла «Девочки», она очень чётко понимает, мне кажется, свою нишу — вот этот такой физиологический реализм, очень глубокий, очень умный, очень религиозный, как ни странно. Вот это мне кажется отличным. А насчёт остальных вещей, насчёт, так сказать, её воззрений — тоже, хотя они мне близки, вот об этом я не думаю. Мне чрезвычайно интересна она, именно когда она художник. Вот в «Даниэле Штайне» она — прежде всего художник. И ужасно мне нравится, кстати говоря, принцип построения повествования в «Зелёном шатре», где она так мастерски перекрывает… Знаете, как листы шифера на кровли перекрывают и сообразуют плотную такую крышу, так же вот и здесь перекрываются рассказы, некоторые истории даются глазами двух, некоторые — глазами трёх рассказчиков. И возникает очень интересный эффект такого тройного зрения. Вот Улицкая — мне кажется, это писатель, который остаётся на принципиально небеллетристических позициях. Она предпочтёт скорее бросить прозу (как она сейчас собирается, по-моему, сделать), нежели переходить в такой низший класс. И это меня всегда в ней восхищает.
Неизбежный совершенно вопрос об американских студентах и о том, как с ними работается.
Я много раз говорил, что американский студент гораздо тщеславнее, честолюбивее. И он, если надо прочесть… Вот у меня один юноша прочёл за четыре дня «Тихий Дон» и подготовил замечательный доклад. Конечно, это не значит, что он к ней потом не вернётся, но во всяком случае он понял, о чём там речь и почему это надо знать. Мне вот с такими детьми работать интересно. Кроме того, они обладают удивительной глубиной и нестандартностью взгляда на мир. Я выслушал сегодня как раз несколько докладов по «Лолите». Там разновозрастные люди — частью русского происхождения, частью чистые американцы, частью европейцы. Но я поразился тому, что сама атмосфера американского вуза каким-то образом подталкивает этих людей к поискам максимального совершенства.
Понимаете, я могу как угодно, по-разному я могу относиться к религиозным практикам, например, но вот одно я должен сказать. Мне кажется, лучшее занятие в мире, которое человека вообще, так сказать, подстерегает, которое может быть ему предложено, — это поиски наибольшего совершенства, максимального, то есть достичь чего-то в единожды выбранной области. В этом смысле, пожалуй, самый интересный ответ дал Блаженный Августин. Представьте себе, что вы играете в мяч, и вдруг вам говорят, что через 15 минут конец мира. Что вы будете делать? «Я продолжу играть в мяч». Это гениальный ответ! Во-первых, потому, что уже ничего сделать нельзя. А во-вторых, потому, что это довольно достойный жест. А жест — это всегда, в общем, такая культура целая. Ну а в-третьих, конечно (что кажется мне наиболее убедительным), это поиски наибольшего совершенства в игре в мяч, потому что ничего, кроме как научиться очень хорошо что-то делать, человек на свете не может. Ну, он может ещё, конечно, помогать окружающим добрым словом, жертвовать деньги или своё время на других, но бывают же ситуации, когда ничего не сделаешь — например, ситуация конца света. И тогда надо играть в мяч.
Спрашивают меня, верю ли я в конец света 17 мая, который предрёк кто-то из испанских ясновидящих. Нет, не верю. На моей памяти конец света обещали множество раз. Наиболее убедительно, шумно и громко это делало «Белое братство». Мне кажется, что Господу неинтересно заканчивать проект; ему интересно, как мы будем в этом гибнущем проекте выживать и, может быть, сумеем его как-то запустить по-новому.