Поэтому я настоятельно вам советую: не давайте им в руки никаких аргументов, не говорите о себе. Потому что даже если вы скажете, что вам сегодня очень нравится Венеция, кто-то напишет, что это русофобия, потому что: «А у нас есть, допустим, Архангельск, который ничем не хуже». То есть нужно минимизировать любые ненужные, так сказать, неофициальные или даже, я бы сказал, непрофессиональные, любые непрофессиональные элементы общения.
Вы скажете: «А с кем же общаться?» Ну, с родителями можно поговорить, бывает довольно интересно. Иногда — с женой. А особенно интересно поговорить с детьми. Потому что я в разговорах сыном получаю какой-то, я не знаю, ну невероятный заряд пессимизма — не оптимизма, а именно такого романтического пессимизма. Он сейчас в таком гамлетовском возрасте и всё воспринимает очень всерьёз. Это мне как-то помогает, это промывает мне глаза.
Поэтому всем, кто общается в соцсетях, я советую объявить сначала день, потом месяц без Фейсбука. Идея — «разорим Цукерберга». Я даже не хочу его разорять, я желаю ему всяческого счастья. Я понимаю одно: нельзя вечно находиться в контакте, потому что чем больше вы в контакте, тем меньше вы с самим собой.
Кстати, тут хороший вопрос: «А какой был аналог соцсетей в прошлом?»
Пожалуй… Ну, я не беру сейчас такие ленинградские проявления, как «Эфир», когда люди связывались по этим телефонам, где могли слушать друг друга, встречались в нескольких точках в Питере. Это прекрасная была практика, но немножко тоже напоминающая соцсети. Понимаете, у людей раньше культ уединения какой-то существовал, культ того, что Розанов называет «уединённым». Сколько было бы написано шедевром, если бы люди не сидели в уютных жежешечках и не писали бы в фейсбучках — просто потому, что великое всегда вырывается под очень сильным напором.
И самое главное — я не понимаю, почему человек действительно считает свою частную жизнь достойной увековечения. Фотки эти беспрерывные — поймите, это субститут. Это вы сфотографировались, а не сделали что-то. Если бы вы две строчки сочинили в этот день, было бы гораздо лучше. Во всяком случае, мой опыт сетевых дискуссий однозначно отрицательный. Ну, иногда это помогало мне расслабиться, кулаками помахать. Может быть, я меньше срывался на домашних, а тратил этот запал в сетевой полемике. Но лучше я от этого не становился. Поэтому — ноль Фейсбука, максимум самоанализа.
Услышимся через три минуты.
НОВОСТИ
― Ну что? Продолжаем разговаривать. Много сложных вопросов, на которые у меня однозначного ответа нет.
«В Сети широко комментируется письмо Шмелёва, где он радуется тому, что «немецкий рыцарь поднял меч на советского дракона». Прокомментируйте».
Видите, давно, вообще-то, разбирают, давно комментируют этот фрагмент. Иван Сергеевич Шмелёв не принадлежит, прямо скажем, к числу моих любимых авторов. Это давно так было. Ещё когда начали перепечатывать «Богомолье», меня неприятно очень задел сусальный тон этой книги, множество уменьшительно-ласкательных суффиксов, рассказ вместо показа. Я не люблю Шмелёва. Эпопея его «Солнце мёртвых» тоже меня раздражает — и даже не своим (ну, это не эпопея, это в сущности повесть), так сказать, явным совершенно антисемитским душком: «О нет, это не русская жестокость, не русское зверство», — и так далее. Антисемитизм — ну, я же говорю, это стыдная, конечно, болезнь, но и сифилитики бывают приличными людьми. Что же тут? Не в этом дело.
Я понимаю трагедию Шмелёва: он сына потерял, сам едва не погиб. Он вообще как раз человек удивительной нежности родительских чувств. И тут у меня к нему не может не то что никаких претензий, а вообще никаких комментариев. Но «Солнце мёртвых» — это всё-таки книга, написанная… Я не знаю, можно ли к ней предъявлять претензии. Книга, написанная на уровне такой беллетристики второго ряда. Там нет по-настоящему ярких и убедительных картин, там очень много субъективного.
И дело в том, что, конечно, Шмелёв увидел Русскую революцию избирательно. И понятно, что он видел её глазами человека, который пересиживает его в Крыму. И причины её он не понимал совершенно. Ну, он вообще был человек неидеологический, метавшийся. Февраль его вроде вполне устраивал, Октябрь он сразу возненавидел. Понимаете, Шмелёв — это довольно наглядное свидетельство того, как консерватизм, охранительство, дружба с Ильиным, сугубое, такое очень по-византийски трактуемое обрядовое православие, умиление патриархальным московским бытом, как всё это вместе приводит в конце концов к фашизму. И всё-таки для меня мучительно и отвратительно читать вот эти фрагменты шмелёвских писем, где он говорит, что «божье делается». Это ужасно. И поэтому никакого…