В сущности, многие делали такие ошибки. И Мережковский брал деньги у Муссолини. Мерзость это всё, конечно. Хотя Мережковский остаётся моим любимым представителем русского Серебряного века наряду с Блоком и лучшим русским историческим романистом, бесспорно. Хотя его романы далеко не исчерпываются, конечно, историей. Это блестящая религиозная проза, по-настоящему христианская. «Иисус Неизвестный» — вообще одна из величайших христианских книг.
Но что касается Шмелёва, то он хотя и разделял общее для русской эмиграции, для части русской эмиграции общее такое осторожно-оптимистическое отношение к фашизму, но он делал это как-то особенно безвкусно, с каким-то особенно гнусным пафосом. И в общем, этого человека я очень не люблю. Мне грустно тоже всё это говорить и стыдно, потому что грех ругать писателя, который прожил такую трагическую жизнь, но отношение моё к Шмелёву — резко отрицательное.
Что я думаю о прозе Владимира Солоухина?
Вот здесь, понимаете, отношусь я к нему намного мягче, потому что… Ну, во-первых, Солоухин всё-таки до фашизма никогда не докатывался, хотя убеждения его были, прямо скажем, довольно кровожадные, антисемитом он тоже был тем ещё. И Ларису Рейснер он, помнится, обвинял в отравлении Блока. Интересный был человек.
Но вот смотрите, какая вещь. Солоухин, как мне кажется, был очень тщеславен и не очень умён — и за этот счёт он таланту своему не мешал. Вот талантам определённого типа ум мешает. Идеология ему не нужна. В «Солёном озере», в «Приговоре» — в книгах, где он пытается мыслить, философствовать, — там, по-моему, ничего не получается. Он не идеолог. Но он, в отличие от Шмелёва, обладал пластической силой и убедительностью. Во всяком случае, те эпизоды в «Чёрных досках», когда он ездит по этим деревням и у несчастных стариков (я до сих пор помню вот этого полуслепого церковного сторожа) собирает эти иконы — это было сильно написано. А сцена, когда он расчищает эту икону, когда он снимает с неё слои олифы и чёрной краски, и вместо чёрной доски появляется сначала аляповатая сине-красная живопись, а потом тончайшее письмо XV или XVI века — это, конечно написано было с выдающейся силой!
Я уже не говорю о том, что он был такой сибарит — любитель вкусной еды, любитель комфорта, черноморского побережья, любитель родного российского пейзажа, в котором было ему так уютно. И мало того что «Третья охота» — это, наверное, самая обаятельная книга, такое замечательное продолжение «Записок об ужении рыбы» или «Записок ружейного охотника», это, конечно… О грибах вот это сочинение. Оно прелестное! «Смиренная охота брать грибы». Прелестная книга! Но и «Терновник», который поражает тем же ощущением плоти жизни, её вкуса, и «Владимирские просёлки», и «Капля росы».
Конечно, Солоухин обладает каким-то светлым таким даром радости, радости жизни. Она немножко детская, она немножко барская, немножко такая самоупоённая, но в этом было какое-то обаяние — большее обаяние, чем во многих его, так сказать, консервативных единомышленниках. Ну, как поэта… Тут вопрос ещё и о его стихах. Как поэта я его, к сожалению, совсем не воспринимаю. Хотя было у него такое стихотворение «Карельские берёзы»… «Северные берёзы» — стихотворение, в котором обосновывается как раз трагическая русская участь.
Утешаться ли нам, что нелёгкая доля
По конечному счету и есть красота?
Утешаться ли нам? Говорят, древесина,
Если мы попадём под пилу и топор,
Древесина у нас уникально красива,
За узором — узор, за узором — узор.
Мне, в общем, не нравится эта апология бог знает какой жизни ради того, чтобы наслаждаться, по-моему, какой-то посмертной красотой. Мне это чуждо. И вообще мне кажется, что писатель дурно делает, когда он прославляет на полном серьёзе вот эту трагедию русской жизни, это ощущение какой-то её глубокой онтологической неправильности ради того, чтобы: «А вот зато какие мы на самом деле удивительно красивые». Мне кажется, что это немножко садическое такое занятие и что эти жертвы того не стоят.