Чего я ожидаю от фильма Звягинцева «Нелюбовь» и что я о нём знаю?
Я ничего не знаю об этой картине. Звягинцев мне, безусловно, интересен. Мне многое не нравится в «Левиафане», многое очень нравится в «Елене». Никаких чувств у меня не вызывает «Возвращение», да и «Изгнание» — почти никаких. Но несмотря на многозначительность многих его картин, на эксплуатацию такого образа русского кинематографа, который восходит ещё к Тарковскому, у него есть и мысль бьющаяся, и социальное чутьё, и замечательный психологизм.
Я думаю, что «Нелюбовь» — это очень точная характеристика эпохи. Когда Кира Муратова сняла фильм «Чувствительный милиционер» после «Астенического синдрома», вышла замечательная статья Льва Аннинского «Уточнение диагноза». Мне кажется, вот хороший фильм — это всегда уточнение диагноза. И сегодня «Нелюбовь» — это самый точный диагноз, который можно поставить. Потому что я действительно наблюдаю определённую астению, анемию, отсутствие по-настоящему ярких чувств — и очень сильной любви, и очень сильной ненависти. Вот я как-то не вижу убеждённости в своей правоте у большинства людей, и не вижу готовности за эту правоту чем-либо рискнуть. Конечно, фанатизм — это тоже плохо, но вот эта постоянная теплохладность, понимаете, отсутствие какого бы то ни было яркого и резкого Я — вот это меня по-настоящему бесит. Хотя, с другой стороны, может быть, только это нас и хранит от сползания в какие-то бездны гражданской войны.
«Ваше отношение к статье Солженицына о Февральской революции?»
Ну, как статья это очень хорошо, именно как образец риторики, как образец публицистики. Что касается идей Солженицына насчёт Февральской революции — понимаете, во многом с ним можно согласиться и хочется соглашаться. Во всяком случае, в главном я с ним согласен: в том, что причина трагедии — это оглушительная пассивность народа и безответственность интеллигенции.
Но вот что меня в Солженицыне всегда несколько так тревожит смутно — это его чрезвычайно скептическое отношение к интеллигенции, и не только к советской, не только к так называемой образованщине. Этот скепсис относительно интеллигентов — ну, это дурной тон. Понимаете?
Дело в том, что ведь… Что обычно понимают под интеллигенцией? Нежелание рубить с плеча, рефлексию. Очень странно, кстати говоря, читать мне было высказывание Льва Николаевича Гумилёва: «Я не интеллигент, у меня профессия есть». Но как раз типичный-то он и есть интеллигент на самом деле. Насчёт профессии там можно спорить, потому что, конечно, его книги написаны скорее в жанре таких трактатов всеобщей теории всего; и если реальность не подгоняется под его схемы, то тем хуже для реальности. Он, конечно, блистательный мыслитель, необычайно интересный человек и поэт, кстати говоря, хороший, но при всём при этом назвать его сухим историком, абсолютным профессионалом, для которого превыше всего фактография, — нет конечно. И базовая теория его — это именно фэнтези в духе Даниила Андреева или Якова Голосовкера, вот таких замечательных мыслителей подпольных. Мне кажется, что как раз Гумилёв — он и есть интеллигент в высшем смысле. И когда интеллигент начинает ругать интеллигенцию — это всегда производит впечатление довольно жалкое.
Не знаю, в какой степени Солженицына можно причислить к интеллигентам… Ну, думаю, что в какой-то степени можно безусловно. Он как раз один из тех, кто сформирован тридцатыми годами. Он — второе поколение советской интеллигенции, один из тех же… Ну, он не ифлиец, но он ровесник ифлийцев и во многом, кстати говоря, единомышленник ифлийцев. Поэтому я не стал бы придавать значения его антиинтеллигентской риторике. Он сам один из них.
Что касается Февральской революции в целом и связи её с Октябрём. В одном я согласен абсолютно — что после Февраля Октябрь был совершенно неизбежен, что это всё-таки две стороны одной медали. А вот насчёт того, что был ли Февраль трагической ошибкой… Понимаете, всё-таки в истории, по-моему, в таких терминах невозможно рассуждать. Слишком долгий путь привёл к Февралю и слишком наглядна была (по Солженицыну, это его формула) та воронка, тот цугцванг, в котором каждый шаг хуже. Я боюсь, что это всё было неизбежно даже не с августа четырнадцатого, а я думаю, что с четвёртого года, поэтому в каких-то модальностях это оценивать, как-то рассматривать, я думаю, бессмысленно. Я думаю, это была, конечно, величайшая трагедия, величайший шанс, который не был использован совершенно.