„Вы упомянули о писателе Викторе Конецком“. Да, очень высоко тоже его оцениваю. Между прочим, он один из предтеч Житинского, о чём тоже у нас шла речь.
„Почему Гоголь создал не одну версию „Тараса Бульбы“?“ Видимо, потому что не останавливался на достигнутом. Это его обычная практика. Есть две редакции второго тома „Мёртвых душ“ (кстати, не все до нас дошли), две редакции „Портрета“, две редакции было у „Шинели“. Ну, переписывал человек свои вещи, искал совершенство.
„Что открылось Фальтеру? Вопрос широко освещён критиками, интересно ваше мнение“. Имеется в виду рассказа Набокова „Ultima Thule“. Это тема для отдельной лекции. Чтобы понять, что открылось Фальтеру, надо прочесть пра-«Ultima Thule“, предыдущий текст в русской литературе — незаконченную повесть Льва Толстого „Записки сумасшедшего“. Подчёркиваю: Льва Толстого, „Записки сумасшедшего“. Конечно, открытие Фальтера восходит к „арзамасскому ужасу“. Вам всё станет понятно. Прочтите — и вы поймёте. Помните, там: „Она есть, а её быть не должно“.
„Повлияла ли на Вас „Башня из чёрного дерева“?“ „Башня“ не повлияла («Энигма» повлияла), но Фаулза я люблю чрезвычайно.
«Зацепила и злит ваша идея, что яркость важнее вектора». Слава тебе, Господи! Очень хорошо, что зацепила и злит. Говорю, я для того здесь и нахожусь, чтобы вас это зацепляло и злило, или наоборот — добрило.
«Недавно перечитал „Окаянные дни“. Сейчас они вызывают несколько другие ощущения, чем несколько лет назад. Всё больше мыслей о движении по спирали». Не по спирали, а по кругу. В этом-то и дело.
Много пропускаю… Мирча Элиаде — интересный автор. Спасибо.
А вот вопрос, на который стоит ответить: «Есть ли у Вас разумное объяснение тому, что современные россияне не интересуются богатейшим литературным и богословским наследием Русского Зарубежья — Бердяевым, Лосским, Франком, Степуном, Вышеславцевым, Шмеманом или Флоровским?» Флоровским богословы интересуются, безусловно.
Я вам могу ответить на этот вопрос. Потому что большая часть русской литературы потеряла всю свою актуальность, и потеряла прежде всего потому, что проблематика современного мира усложнилась многократно, Россия стала совершенно другой. Эти люди жили и писали так, как будто у них было очень много времени. Многое обернулось простой болтологией. Хотя есть прекрасные страницы и в наследии Шмемана, пожалуй, и Бердяева, и уж конечно, Лосского. Бердяев мне кажется скорее публицистом таким, достаточно переменчивым. И у Розанова, и у Флоровского, богослова превосходного, у Флоренского, которого я ценю выше всех остальных, конечно, есть великие мысли.
Но история России показала такие невероятные дали и глубины, такие взлёты и падения, что многие пророчества, мысли и темпы людей XIX века оказались совершенно с этим не сопоставимыми. Сейчас смешно считать, что когда-то Вячеслава Иванова (того Вячеслава Иванова, символиста) считали глубочайшим мыслителем. Невозможно читать очень многое даже в дневниках умнейшего Макса Волошина, в стихах он глубже смотрел. Люди представить себе не могли, братцы… А, подсказали мне — Олдридж. Спасибо. Олдридж — это «Последний взгляд». Люди представить себе не могли, что будет, какие будут перемены, какие будут мятежи. Блок догадывался о многом. Конечно, почти всё наследие русской философии и уж точно всё наследие русской публицистики XX века осталось там.
Да, три слова про философию Веллера. Они очень простые. Энергоэволюционизм сводится к ответу на такой вопрос: «Почему человек, зная, что есть благо, стремится всё-таки не к благу?» Веллер совершенно правильно отвечает: «Человек стремится не к счастью, а к максимальному диапазону ощущений». К трагедии, к отчаянию он стремится с той же силой, с какой он стремится и к благу. Ему важно, чтобы максимальный диапазон всегда достигался. Из этого вытекает мысль, что человеку явно дано больше, чем нужно для выживания, и из-за этой избыточности, которая и есть главной чертой проекта, человек рождён погубить и пересоздать мир. Вот и вся философия Веллера. Всё остальное — это её применение к истории, к настоящем, к будущему. Очень глубокие мысли, на мой взгляд. Я однажды сам пришёл к таким же выводам и был совершенно поражён.
«Что Вы можете сказать о фильме Вуди Аллена „Любовь и смерть“?» Я вообще очень люблю Вуди Аллена, но не его рассказы и не «Манхэттен». Пожалуй, что «Любовь и смерть» и «Матч-пойнт». «Любовь и смерть» — самая точная пародия на русские штампы (подчёркиваю — штампы).