Давайте вспомним, как воспринималась в пятидесятые годы это «великое переселение» — переселение в хрущёвки. Я должен процитировать Окуджаву, потому что Окуджава как раз один из главных поэтов, на это отреагировавших:
К небу поднимающиеся городские строения,
вы — моё лучшее настроение!
Я не буду вам кланяться низко и набожно.
Я просто люблю вас светло и бережно,
и, всматриваясь из-под руки,
я вижу с нашей недостроенной набережной,
как будущее прёт из-за реки.
Оно в грузовиках уже не умещается,
оно намеревается начать полёт…
Ах, на нашей набережной последняя мещаночка
слезы льёт, понапрасну льёт.
Вот эта ситуация, когда «последняя мещаночка слёзы льёт» — это типичная окуджавская амбивалентность, потому что этот человек действительно умудрялся всегда плакать, ностальгировать по старине, но и приветствовать будущее при этом. Это нормальная вообще, такая светловская ещё позиция двадцатых годов, когда, помните:
Простите меня, — я жалею старушек,
Но это — единственный мой недостаток.
Некоторые люди действительно жалели это старьё. Но при всём при том нельзя не признать, что это «великое переселение» хрущёвской поры — это было великим шагом к человечности, великим шагом к очеловечиванию общества, потому что жизнь в бараке и жизнь в коммуналке при всех прелестях коммунальной квартиры всё-таки накладывает ужасный отпечаток и на семейные отношения, и на личную мораль, и на что хотите. Квартирный вопрос сильно портит. Наличие отдельного жилья тогда, хотя сносились вот эти старые дома деревянные… Это отдельное жильё было началом некоторой эмансипации человека от толпы. И если бы этого не произошло, шестидесятых годов просто не было.
Вот Марина Кудимова издевательски цитирует Павла Когана, что ехать куда-то в будущее с песней про бригантину. Простите, автор песни про бригантину пал на войне, и он не заслужил кощунственного цитирования от вас, ничего ещё пока не сделавших подобного. Но самое главное, что Павел Коган — да, действительно модернист, да, сторонник нового. Да, он писал: «Чтоб от Японии до Англии сияла Родина моя». И за это многие русопяты его, еврея, ненавидели — за экспансию и космополитизм.
Так вот, если бы Советский Союз не был страной модернистов, он бы эту войну не выиграл. Потому что эту войну выиграл не Сталин, эту войну выиграла новая общность — общность советских людей, организованная на принципиально новых основаниях. Вот именно поэтому у них получилось. И именно поэтому ничего не получается ни на одном фронте у сегодняшних российских консерваторов — ну, потому что нельзя вечно консервировать. Для того чтобы что-то консервировать, надо, чтобы было ещё что-то, что созидать при этом.
Вот посмотрите, как Окуджава пишет о старом доме в 59-м году:
Пятится он, к переулочку лепится,
старьём его занесло-занесло,
а мимо бегут-проплывают троллейбусы,
голубые и звонкие, как назло.
А он свои рыжие трубы поднимает,
а он еще приветствует своих ворон,
и лестничкой поскрипывает, и не понимает,
что хватит. Нечего. Приговорён.
А он пересуды ещё лепит смачные,
ядовитой плесени разливает моря…
Осторожно, девочка! Он тебя запачкает,
твои круглые плечики, голубка моя!
Завтра же. На рассвете розовом.
И ни минутой позже. Чтобы как в строю.
Сходитесь, люди! Сползайтесь, бульдозеры!
Спасайте девочку — голубку мою!
Пусть стены закачаются, коридоры скользкие
рухнут, и покатится гул по мостовой,
чтоб вышло пропавшее без вести войско,
спасённое войско дышать Москвой.
Что это за «пропавшее без вести войско»? Это те самые замученные, уходившие из тех самых домов, превратившиеся в тени в этих домах. Это те самые люди, которые были жертвами предыдущей эпохи. И вот именно в их защиту делается сейчас всё, что делается. Именно ради этих людей, которые должны наконец получить право на память и право на жизнь, и происходит вся эта оттепель. Да, у Хрущёва были свои личные мотивы, чтобы её проводить, но тем не менее это не повод дискредитировать всё, что Хрущёв сделал.