И в очень многих отношениях вся сегодняшняя Россия хочет именно жить в умирающем доме. Ну, та модель общества, которая у нас построена — общества совершенно авторитарного, общества, в котором народ никак не влияет на решения о своей участи, общества, в котором нет ни малейшей попытки прислушаться к голосу этого самого народа, и в данном случае уже не важно, прав он или не прав, а важно, что у него нет механизмов ничего выразить, — разумеется, это катастрофическая ситуация.
И то здание, в котором мы сейчас живём, та страна, в которой мы живём и которая построена нашими предками, она сейчас для жизни непригодна. Её надо радикально перестраивать, как попытался Горбачёв (и неслучайно здесь вот этот термин «перестройка»), либо надо её каким-то образом строить на новых основаниях, не перестраивая. «Пирамиду перестроить невозможно», — тогда говорили очень многие. Но вы же все сейчас видите, что страна сегодня в гораздо более катастрофической ситуации, чем она была в 85-м году. Это просто ещё у нас не жахнуло, слава богу, ничего сопоставимого с Чернобылем. Тогда Чернобыль стал главным показателем того, что так дальше жить нельзя. Я это очень хорошо помню.
Вот вечно консервировать положение вещей — это, простите, лишать будущего в том числе и своих детей. А говорить: «Нас уже столько раз обманывали!» — простите, это всё равно что говорить: «Мы уже столько раз рождались и всегда после этого умирали». Ну, что же это такое? Да, человек обречён родиться, умереть и довольно много страдать между этими двумя событиями. Но это не повод не рождаться.
Вот этот сегодняшний консерватизм, попытка любой ценой сохранить, и очень часто сохранить худшее — это, конечно, чрезвычайно опасная тенденция. Другое дело, что тот же Окуджава спустя пять лет уже совсем иначе реагировал на хрущёвки и на сносы. Вот смотрите, вот у него:
Дом предназначен на слом. Извините,
если господствуют пыль в нём и мрак.
Вы в колокольчик уже не звоните.
Двери распахнуты. Можно и так.
Всё здесь в прошедшем, в минувшем и бывшем.
Ночь неспроста тишину созвала.
Серые мыши, печальные мыши
все до единой ушли со двора.
Где-то теперь собралось их кочевье?
Дом предназначен на слом. Но сквозь тьму,
полно таинственного значенья,
что-то еще шелестит по нему.
Мел осыпается. Ставенка стонет.
Двери надеются на визит.
И удивлённо качается столик.
И фотокарточка чья-то висит.
И, припорошенный душною пылью,
помня еще о величье своём,
дом шевелит пожелтевшие крылья
старых газет, поселившихся в нем.
Дом предназначен на слом. Значит, кроме
не улыбнётся ему ничего.
Что ж мы с тобой позабыли в том доме?
Или не всё унесли из него?
Может быть, это ошибка? А если
это ошибка? А если — она?..
Ну-ка, гурьбой соберёмся в подъезде,
где, замирая, звенит тишина!
Ну-ка, взбежим по ступенькам знакомым!
Ну-ка, для успокоенья души
крикнем, как прежде: «Вы дома?.. Вы дома?!..»
Двери распахнуты. И — ни души.
Блестящее стихотворение! Хотя слово «блестящее» здесь, конечно, не годится. Это страшное, невероятно печальное стихотворение. Ну, без слёз это невозможно читать, особенно когда эти мыши до единой ушли со двора, и двери надеются на визит, и удивлённо качается столик, и фотокарточка чья-то висит. Ну, невероятно грустно!
Обратите внимание, что это написано пять лет спустя после вот этого радостного приветствия городских строений. Что-то ужасное переломилось с 59-го года по 64-й. 64-й год — год отставки Хрущёва, когда Хрущёв, разочаровав всех, ушёл. Вы не представляете себе масштабов этого разочарования. А если представляете, помните его, то видите — он надолго скомпрометировал любые, скажем так, реновации, «хреновации».