Я не думаю, что Искандер воспринимал роман скептически — просто ему действительно форма, упаковка этого романа, да, наверное, казалась несерьёзной. Но Аксёнов вообще свои прозрения очень редко упаковывал в какую-то патетическую форму. Например, о «Затоваренной бочкотаре» он говорил: «Ну, это же просто стилистическое упражнение». И то же самое говорил про «Золотую нашу железку», а ведь там сказаны и угаданы очень многие вещи о России. А уж такие вещи, как «Рандеву» или «Стальная птица» — они вообще просто зашифрованы. Поэтому я думаю, что правильный подход к «Острову Крыму» — это, продираясь сквозь его трешовую форму, прислушиваться к серьёзным эпизодам, прежде всего таким, как эпизод с кликушей, когда Лучников, помните, слушает записи.
Там ведь какая история? «Остров Крым» — трагический роман, но эта трагедия входит в него дозированно, осторожно. Она — как бы как удочка, как умный рыбак — подёргивает читателя. Она ему не даёт забыться, напоминает ему, что здесь всё серьёзно, но эти напоминания строго дозированы. В романе много смешного, пародийного, провокативного, но в основе его — очень умная и взрослая боль, очень серьёзная боль.
«Вы упоминали, что умные девушки выбирают себе окружение поглупее. Происходит ли то же самое с мужчинами? Можете ли подсказать литературные примеры?»
Литературных примеров много, потому что талантливый писатель всегда хвалит менее талантливого и… ну, не то что ругает более талантливого (самые умные, конечно, так не делают), но покровительствует тем, кто хуже. Если вам покровительствуют — значит, вы хуже. Вот это надо просто помнить.
Поступают ли так мужчины? Да, есть такие мужчины такого женственного склада, которые любят появляться в основном в окружении людей глупее себя и слабее себя. И вообще покровительство — это дурной тон. Я не говорю, что многие девушки устраивают себе сознательно дурацкое или некрасивое окружение, но известно, что красавицы любят блистать на фоне некрасавиц. Посмотрите, как любят красавицы появляться с некрасивыми подругами, чтобы их подчёркивать, чтобы подчёркивать их внешность. Чтобы появляться с некрасивой подругой — не нужно смелости. А вот чтобы рядом с красавицей — здесь нужно как-то знать себе цену, надо эту цену понимать. Это довольно важный и довольно принципиальный момент. И вообще, если вы стараетесь избежать конкуренции и ради этой конкуренции вы выгрызаете себе какую-то нишу, где вы один, — это, конечно, хорошая штука, удобная, но это не всегда говорит о вас хорошо.
А мы услышимся ещё через три минуты.
НОВОСТИ
― Ну что, продолжим. Незаметно, как-то легко летит сегодняшний эфир. Это потому, что темперамент подключился, проблемы, каждого лично затрагивающие.
«Пишут, что ваш роман «Оправдание» написан под сильным влиянием романа «Посмотри в глаза чудовищ», — не знаю, кто это пишет, это глупость. — Сейчас читаю «Погляди в глаза» и возмущаюсь. Вставки с Виландом, Маяковским на сюжет не влияют и больше похожи на паразитирование. Все персонажи романа недалёкие, одинаковые и говорят одинаково. Настоящий Гумилёв был не такой. Читаю, и подгорает сзади».
Витя дорогой, во-первых, если подгорает сзади — это не всегда плохо. Значит, книга вас задела. Во-вторых, не забывайте, что «Посмотри в глаза чудовищ», невзирая на довольно серьёзный пафос романа, это тоже книга, выполненная в трешовой форме, и объектом пародии здесь является «Маятник Фуко» Эко. И конечно, пародирование этой книги совершенно явное — это такой тоже способ развития.
Я говорил о том, что литература развивается чаще всего через пародию. Ну, ещё до меня это говорил Тынянов: «Человечество, смеясь, расстаётся со своим прошлым». И «Дон Кихот» — пародия. И в Евангелии сильны элементы пародии прямой на Новый Завет, но только это высокая пародия. И вообще в Евангелии сильны элементы плутовского романа. И кстати, «Посмотри в глаза чудовищ» — это такой плутовской роман, где Гумилёв — это вот такой новый тип, ну, трикстер, скажем так, чтобы не дразнить гусей. Поэтому давайте любые ваши претензии к книге всё-таки корректировать с её жанром.
А что касается «Оправдания», то «Оправдание» написано, наверное, под некоторыми влияниями, но сильнее всего, во всяком случае интонационно, здесь было влияние Горенштейна. А говорить о влиянии Успенского и Лазарчука я бы здесь не стал, потому что разные жанры, разные сюжеты, книги очень разные. Я дружил очень с ними. С Успенским я дружил, с Лазарчуком продолжаю дружить. Они втянули меня, в общем, в литературу, потому что до того меня как-то считалось хорошим тоном не печатать и при этом ругать. Ну, девяностые годы вообще были для меня не очень лёгким временем, как и для страны в целом. А так получилось, что после публикации большой подборки моих стихов в «Глазах чудовищ» меня стали знать как поэта. За это я им всегда благодарен. Но прозаического, какого-то вообще педагогического, идейного влияния они на меня никогда не оказывали. Это просто мои близкие друзья, родные для меня люди. Утрату Успенского я до сих пор продолжаю ощущать как очень болезненную.