«Читают ли Стругацких сейчас в нерусскоговорящих странах?»
Да, и весьма интенсивно. И сейчас планируется, как вы знаете, американская экранизация «Пикника», уже почти снята.
«Мне представляется, что «Лес» и «Управление» — это взгляд снаружи и изнутри на советский проект. В части про Лес деревня видит его как чудо и не понимает его. В части же про Управление становится видна обратная сторона проекта — бюрократия, одержимость и бессмысленность. Мне менее понятна эта часть».
Конечно, она менее понятна. Они для того её и писали, чтобы она была вам не понятна, потому что там, как и у Лема в «Рукописи, найденной в ванной», подчёркивается абсурдность и принципиальная непонятность вот этого тоталитарного мира и, более того, абсурд как его непременная составляющая.
Тут мне пришёл на почту ещё вопрос: «А почему Валерий Попов придаёт такое значение гротеску?»
Мне Попов однажды в интервью ответил очень чётко: «Или вешаться, или гротеск». Вот это совершенно точно. Абсурд мира, такого тоталитарного мира — он лишь зеркальное отражение и даже, я бы сказал, такое воспроизведение через линзу, через увеличивающее стекло изначального мирового абсурда. Тоталитарность его просто дополняет до гротеска, тоталитарность его вывод из тени и делает его такой видимой сыпью, болезнь обретает лицо. Но мир вообще абсурден. А мир тоталитарный — это отражение такой божественной тоталитарности.
Это давнее утверждение Кафки, что… Собственно ведь «Процесс» — роман не о тоталитаризме, а это роман об иудаизме. А если говорить ещё глубже, то это вообще роман о мироустройстве, роман о тоталитарном устройстве единобожной религии. Кстати говоря, и многобожие ничуть не более демократично. Мир верующего несвободен. Об этом ещё Синявский писал: «Несвободен верующий. Несвободен влюблённый». Всё это — мир диктата. И в этом смысле процесс идёт над всеми и каждым, он длится всегда.
Другой вопрос, что в мире современного Запада у осуждённого есть права, а в мире восточного тоталитаризма человек должен всё время кланяться и благодарить, когда его лишний раз осуждают. Собственно у меня была когда-то такая идея — нарисовать карикатуру, где палач замахивается и говорит: «Сами же мне потом «спасибо» скажете». Вот это такой мир действительно сплошного тоталитарного насилия, но в «Улитке» он просто доведён действительно до такого живописного гротеска.
«Как вы относитесь к литературному заключению: «романы «Двенадцать стульев» и «Золотой телёнок» написаны братьями Катаевыми, а Ильфа приписали из жалости»?»
Слушайте, все эти разговоры о том, что «Двенадцать стульев» написаны братьями Катаевыми, разбиваются абсолютно обычным анализом текста. Я уже не говорю о том, что у нас есть очень надёжные свидетельства. И Катаев никогда не скрывал, что план романа принадлежит ему, а фигура Бендера — Ильфу и Петрову. Перечитайте «Записные книжки» Ильфа — и генезис стиля вам станет абсолютно понятен. В «Одноэтажной Америке» очень известно и очень видно, где писал Ильф, а где Петров, но у них уже был общий стиль, в котором есть действительно черты и ильфовского печального еврейского скепсиса, и петровского такого романтического советского гротеска. Причём кто из них был большим циником — трудно сказать.
Сейчас же, понимаете, идут (я не буду называть этих людей, чтобы их не популяризировать лишний раз) огромные спекуляции на тему того, что именно Булгаков — такой главный оправдатель зла и любимый писатель многих пошляков — написал Ильфа и Петрова всего. Это довольно известная теория. Но есть ещё и другая теория. Вот её сейчас я буду, наверное, популяризировать просто в пику булгаковистам. Мне очень интересно проследить: а не Ильф ли и Петров написали «Мастера и Маргариту»? Ну, в частности такое количество сходств. Обратите внимание на фигуру Азазелло, который вылитый Балаганов, или Коровьева (Паниковский), или Бегемота (Козлевич). Кот и козёл — вечные спутники сатаны и чёрные. Это известно. А давайте предположим, что это Ильф и Петров написали «Мастера и Маргариту». Тоже очень изящно получается.
На самом деле просто Булгаков писал роман как личное послание Сталину и, зная, что ему нравится «Золотой телёнок», воспользовался некоторыми кодами плутовского романа, чтобы роман имел успех у Сталина — у главного читателя. Он же не для публикации его писал. Возможные последствия публикации в «Мастере» описаны очень чётко — травля Мастера за роман, за «пилатчину».