Конечно, останутся гениальные повести Василя Владимировича Быкова, которые не столько о войне… Строго говоря, на военном опыте построена только не самая известная его повесть «Его батальон» и замечательный роман «Мёртвым не больно» (ну, тоже повестью он его называл, хотя и по объёму, и по масштабу это роман, конечно). Но при всём при том Быков ведь писал главным образом не о войне, он писал об экзистенциальном выборе, о последних, предельных ситуациях (об этом «Сотников», об этом «Дожить до рассвета»), о бесполезном подвиге, которого не увидит никто.
И трагедия вот эта, трагедия отчасти и Василя Владимировича Быкова была в том, что он не мог эти проблемы поставить ни на каком материале, кроме военного, только военный легитимизировал их хоть отчасти. Только под конец жизни он смог написать своего «Афганца» — жестокую повесть, но повесть о том, что и в мирное время все эти фронтовые добродетели необходимы и спасительны. «Ведь всё равно умрём, ведь всё равно всех убьют. Почему же надо всё время совершать какие-то моральные компромиссы?»
Поэтому повести Быкова — это скорее, конечно, осмысление не столько войны, сколько опыта XX века в целом. Ну, «Альпийская баллада» — это, может быть, ещё о войне. В остальном же это его способ высказываться о человеческой трагедии, о трагедии человеческого существования. Вообще бытование Быкова в советской прозе было довольно парадоксальным, и он существовал как бы всё-таки будучи еле разрешённым. Из того, что напечатал Твардовский в «Новом мире», он ничего при жизни не мог переиздать. Вот до перестройки переиздать «Мёртвым не больно» он не мог, потому что вещь эта о многом рассказывала, в том числе о готовности швырять людей в топку, в топку этой Победы.
Я думаю, что «Прокляты и убиты» Виктора Астафьева — замечательный, хотя и незавершённый эскиз военной эпопеи. Но опять-таки взгляд Астафьева — это тоже не вся правда о войне. И это взгляд человека, который запомнил самое чудовищное, запомнил быт войны, а к смыслу войны он и не пытался подступаться, потому что он не думал о таких вещах. Он, конечно, был не идеолог, а именно прежде всего изобразитель. «Пастух и пастушка» — великая повесть, она тоже об этом, эта «современная пастораль».
Но нам нужно сейчас, мне кажется, прежде всего осмысление, переосмысление двух вещей. Ещё раз говорю: едва ли наши внуки до этого доживут. Внуки победителей не доживут уж точно. Но будущая военная проза должна будет отвечать на два вопроса.
Во-первых, это вопрос об истоках героизма, потому что, сразу говорю, героизмом называется на войне не только подвиг, но и повседневное существование. Истоки героизма — это вопрос: кто способен выживать и делать своё дело, а кто ломается? Мне, кстати, дед об этом часто говорил, что замечательные воины получаются из бухгалтеров — они и так всё время ходят как по минному полю. Эти сугубо мирные, даже ленивоватые люди на войне оказываются очень чёткими профессионалами.
В чём механизм бесстрашия? Как избавиться от страха? Я думаю, что Тендряков в замечательном рассказе «Донна Анна» впервые плотнее всех подошёл к поискам этого критерия. Где найти критерий, почему один ломается, а другой — нет? Известно, что самолюбование подсекает очень сильно. Вообще высокая самооценка, как правило, является фактором риска здесь. Известно, что физическая выносливость очень важна. Но всё-таки в чём источник настоящей силы духа, откуда она берётся? Боюсь, что мы без каких-то новых военных испытаний на эти вопросы ответить не сможем. А получать такой ценой литературу о войне мне бы, например, не хотелось.
И второй вопрос, который тоже осмысливать придётся, — это вопрос о роли Советского Союза в 39-м году. «Дневники Мура», например, Георгия Эфрона, которыми я много пользовался для последнего, крайнего, скажем так, романа, предпоследнего уже теперь, — в этих дневниках очень подробно и мучительно прослежены недоумения нормальных советских людей, с ужасом воспринимающих резкую фашизацию советской прессы. То, что мы на какой-то момент выступали союзниками Гитлера — это было. И говорить сейчас о том, что «любое упоминание об этом — это подрыв устоев и клевета» — ну, это неверно.
Другой вопрос — надо понять, было ли это стратегической или тактической задачей, было ли это временной уступкой, было ли это спасением советских границ (присоединение Западной Белоруссии), имело ли смысл подписывать протокол Молотова с Риббентропом и секретные протоколы к этому договору или этот договор весь был одной гигантской ошибкой и капитуляцией. Вот к этой проблеме надо подходить серьёзно, потому что, если мы хотим исторической правоты, мы должны прежде всего добиться исторической правды. Невозможно полусловами, полунамёками отделаться от реальной проблемы.