И в этой связи как-то их форсировать (ну, как это вышло с пятиэтажками), я думаю, со стороны власти желающих нет. Они сейчас — накануне 2018 года — совершенно не заинтересованы в событиях. События будут всё равно, это просто носится в воздухе, но в каком формате — это пока зависит от властей. И естественно, они не захотели предельного обострения. Я их хорошо понимаю, потому что эта ситуация с Соколовским тоже могла быть таким триггером, понимаете, спусковым крючком. Хорошо, что ему не дали реальный срок. Но когда подумаешь о том, за что мы теперь бываем благодарны — ну, просто стыдно становится, честно говоря, и за себя, и за людей. «Земли стыдно!» — как говорила героиня одного рассказа. Стыдно существовать в этих обстоятельствах.
Много вопросов: как я отношусь к современному формату празднования Победы? И какие у меня были по этому поводу ощущения?
День Победы я встретил в Севастополе. Здесь тоже есть такой город Севастополь, который стоит на Рашен-Ривер. Это такой пригород Санта-Розы, непосредственно в окрестностях Сан-Франциско. Ездил я туда делать интервью с изобретателем перплексуса — такого шара с лабиринтом, игрушки, которая стремительно набирает популярность в мире и в России, насколько я знаю, тоже. Я когда-то такой перплексус вывез из Штатов, и все мои семейные в него довольно долго играли, пока не поняли, что это безнадёжно. Это такой действительно пластиковый шар, в нём бегает шарик по лабиринту, и надо провести этот шар из одной точки в другую. Вот этой игре уже 30 лет, но её по-настоящему оценили только сейчас.
Вот я ездил говорить с её изобретателем Майклом МакГиннисом, который так был любезен, что немедленно согласился дать мне интервью, несмотря на свою мировую славу. И День Победы я провёл с ним в его детском музее, который он там устроил. Это такой образовательный музей для подростков, где он (он же не только художник, он ещё и инженер немного) по совместительству там устроил всякие такие чудеса техники. Музей этот практически бесплатный, благотворительный, всё время переполненный какой-то публикой крайне любопытной — в диапазоне от десяти до двенадцати. И вот из всех Дней Победы, которые я отмечал за последнее время, этот был каким-то самым оптимистическим, самым увлекательным.
А что касается моих впечатлений от праздников. Ну, в Москве я не был в это время. Мне кажется, что уже сейчас тоже давать какие-то комментарии бессмысленно. Во-первых, потому, что задним числом. А во-вторых, потому, что… Как бы вам передать вот эту эмоцию довольно сложную? Она становится особенно очевидна после посещения вот этого технологического детского музея и общения с его посетителями. Ну, это всё действительно какой-то абсолютно материал… несмотря на то, что это празднование было позавчера, это материал, уже к обсуждению не годящийся, там уже всё понятно. Это абсолютно материал отработанный.
И по большому счету сейчас надо думать о другом — надо думать о том, какой будет концепция войны и Победы, когда мы будем по-новому, объективнее, умнее, взвешеннее относиться к российской истории, когда перестанут быть запретными споры, когда перестанут быть табуированными факты, когда события с 39-го года по 41-й попадут в поле публичного обсуждения, когда будет скорректирована цифра погибших. Потому что мне кажется, что 42 миллиона — это тоже какое-то неадекватное завышение. В любом случае эту цифру и её источники надо обсуждать. Как бы это всё ни было — завышение, занижение, корреляция — это всё должно оказаться в поле публичной дискуссии.
И в ближайшее время это всё произойдёт. А дискуссии нынешние станут нам казаться такими искусственными, такими навязанными, что просто невозможно будет об этом говорить всерьёз. То есть сейчас надо действительно сосредоточиться на будущем, попытаться понять, как вот я два года, пока писал «Июнь», пытался понять, что привело к войне, что привело к ней на уровне внутреннем.