Ну, дело в том, что так называемая «О-трилогия» («Оправдание», «Орфография», «Остромов») — это была попытка разобраться во внешних событиях двадцатых годов, условно говоря. А сейчас в «И-трилогии» («Икс», «Июнь», «Истина») меня интересует то, что делает с человеком история на уровне частном, ну, внутри человека, к чему она приводит: как меняется любовь в зависимости от истории, от контекста, как меняется самоощущение. И вот я пытаюсь понять сейчас, какова будет концепция войны на уровне частного человека, что мы будем о ней думать, как мы будем её представлять. Вот об этом, мне кажется, имеет смысл сейчас говорить.
А обсуждать парады, присутствие Додона, отсутствие других… Ну, по большому счету, понимаете… Вот! Я наконец могу это как-то осторожно сформулировать. Эпоха Путина физически ещё длится, но эмоционально, морально, интеллектуально она закончилась, она выгорела. То есть говорить о ней уже бессмысленно, потому что всё уже сказано. Мы можем её дотягивать ещё довольно долго, доживать её довольно долго. Ну, это, конечно, тоже мучительно, потому что…
Вот, например, умер Даниил Борисович Дондурей. Многие просят меня о нём сказать. Меня в его смерти больше всего поражает одна тяжкая обида. Вот Дондурей — он один из тех немногих людей (ну, наряду, может быть, с Денисом Драгунским, например, вот я бы мог назвать), которые умеют чувствовать, понимать и формулировать вызовы будущего. Это дело такое довольно серьёзное. Ну, разбираться с теми вызовами, которые это будущее нам несёт. Он понимал, с какого рода масштабной революцией интеллектуальной нам придётся иметь дело, понимал, что отложенная реальность… Ну, вы знаете, это как рогатка, которая 20 лет натягивалась и сейчас, видимо, выстрелит. Все назревшие перемены будут сейчас срабатывать. И совершенно очевидно, что эти вопросы его занимали, и они занимали вообще всю мыслящую часть России.
И вот он умер, не дожив до этого эмоционального и интеллектуального слома. И его отсутствие будет очень болезненно сказываться — не только для его родных, не только для журнала, не только для тех, кто его любил. Но он умел эти вызовы видеть, он умел заглядывать вперёд. И когда наконец произойдёт вот эта долго отложенная, долго оттянутая интеллектуальная революция России, когда она хочет не хочет, но будет догонять безнадёжно, казалось бы, ушедшее вперёд время (и догонит, кстати, довольно быстро, у нас это быстро делается), вот в это время Дондурея будет особенно остро не хватать. А ещё особенно грустно от того, что он этого не увидит — вот того, что он предвидел, того, чем он жил.
Понимаете, ведь это же всё не шутки. Это всё только кажется, что вот смешное, такое затянувшееся, затхлое время, такой условный приговор сплошной — ну, как в случае с ловцом покемонов. Вся Россия получила такой условный приговор: она как бы есть и её как бы и нет на интеллектуальной карте мира, на эстетической карте. Это довольно унизительное состояние. И самое ужасное, что ведь многие-то не доживут. Многие не дожили уже. Они так и ушли в ощущении, что это навсегда. И для них это будет навсегда, как и для людей, которые не дожили до Победы. «Я убит и не знаю — наш ли Ржев наконец?».
Можно с абсолютной точностью сказать, как будет эволюционировать Россия после этой эпохи. Можно предвидеть, как будет выглядеть и оттепель, и какие силы она вытащит на свет, и как мы будем противодействовать этим силам. Это всё совершенно очевидно. Ну, потому что любая жизнь состоит из вызовов и борьбы, а не только из летаргии, в которой мы сейчас существуем. Но ужас-то в том, что очень для многих будущее не наступит. Так что это не безобидная вещь — зависание страны на 20 лет вот в таком состоянии.
Грех сказать, я довольно многое предвидел из этого. У меня была такая сказка «Точка Джи» о том, как нашли точку, нажали на неё — и дальше страна 20 лет во сне повторяет: «Что воля… что неволя… всё одно…». Это всё было очевидно в 2000 году, хотя с Путиным многие, в том числе и я, связывали определённые надежды. Но и надежды, и угрозы были одинаково рациональные, одинаково понятные. Всё, как всегда, пошло не по худшему, но по плохому сценарию.
Вместе с тем уже очевидно сейчас, что и эмоционально, и умственно, и политически эта эпоха завершена. Всё, что она могла предложить, она уже предложила. У неё остался ещё сценарий — начать мировую войну, если захотеть, или, например, окончательно истребить инакомыслие в России, но ни то, ни другое, скорее всего, не получится. Просто это и невозможно. Но уже добавить к этому что-то новое нельзя. Это доживание, понимаете, терминальная стадия. Доживание может длиться очень долго. А когда больной с уже отключившимся, допустим, мозгом подключён к системе жизнеобеспечения, то этот живой труп может сколь угодно долго искусственно дышать, питаться и даже моргать, но, к сожалению, это всё не жизнь.