Это та же тема, которая есть в большинстве современных американских текстов о любви — что это всегда таит в себе подспудный взрыв; и человек, который, как вам кажется, вам хорошо известен, на самом деле может оказаться вашим спасителем, а может — вашим злейшим врагом. Поэтому ситуация любви — это ситуация войны и риска. Вот к этому Кубрик, по-моему, возвращает. А что они беззащитны перед пороком? Да господи, а кто защищён? Мне кажется вообще, что «порок» — ну, это такой термин достаточно фальшивый. Люди на самом деле беззащитны перед любыми формами соблазна. Вот об этом и речь.
А мы с вами, как я понимаю, вернёмся через три минуты.
РЕКЛАМА
― Ну, продолжаем разговор, отвечаем на вопросы, заданные на форуме и по почте.
«Какого поэта вы могли бы рекомендовать в качестве английского Пушкина? Кто создал нормативную английскую поэтическую традицию?»
Видите, если говорить о Байроне, которого сам Пушкин считал таким идеалом и вместе с тем титаном, с которым всегда он полемизировал и которого, по его мнению, превзошёл в каких-то вещах (потому что «Онегин» и есть попытка иронического, довольно злобного переосмысления байронизма), ну, если брать Байрона, то всё-таки это английская поэзия XIX столетия. А вот английская и в особенности американская поэзия, как мы её знаем, создана автором, который так в первую очередь в голову и не приходит, но для меня это автор самый главный. Может быть, это потому, что я вот только вчера купил его тысячестраничный однотомник, оказавшись в одном из лучших букинистических магазинов, когда-либо мне встречавшихся в Сан-Франциско. Есть там такой на Полк-стрит огромный магазин, где есть абсолютно вся академическая, такая серьёзная, хорошо изданная американская и английская поэзия. Я говорю о Роберте Браунинге.
Для меня Браунинг, конечно, чрезвычайно тяжеловесный и трудный поэт, но это поэт интеллектуального усилия. И не только «Pippa Passes» («Пиппа проходит»), самое знаменитое, наверное, его произведение, и не только «Наехал на Чёрную башню Роланд», которое наслаждение перечитывать и переводить, такая это совершенная в поэтическом отношении и таинственная поэма, вдохновившая когда-то с такой силой Кинга, ну, действительно гениальная вещь. Но для меня это и «Сорделло», которую я совершенно искренне пытался переводить и, наверное, когда-нибудь ещё переведу — вещь, которую сами англоязычные читатели считают самой непонятной. Для меня это и его чудовищные по размерам, огромные, белым стихом писаные поэмы, из которых, кстати, я думаю, и выросло, скажем, «Посвящается Ялте» Бродского (не лучшее его произведение, но интересное).
Мне кажется, что при всей сложности лексики Браунинга и при всей такой ветвистости его синтаксиса он поражает и глубиной метафор, и новизной мысли, и удивительным разнообразием, плодовитостью своей. Для меня вообще Браунинг — это англоязычный поэт номер один. При том, что он гораздо менее обаятелен и гораздо более зануден, чем, например, Фрост или Элиот, или Оден, который, конечно, наверное, лучший англоязычный поэт XX века. Но всё это заложено, всё это есть у Браунинга. Ну, ещё отчасти потому, конечно, что я всё-таки, знаете, большой сторонник рифмованной поэзии, поклонник её и довольно трудно отношусь к тому торжеству верлибра, которое мы наблюдаем сегодня. Поэтому, если вы ищете нормативную англоязычную поэзию, поэзию настоящую, вот это автор, к которому я вас отсылаю.
«Прочитал в мемуарах Феллини, что главный герой «Сладкой жизни» Марчелло не может найти свою женщину, так что фильм о безуспешных мужских поисках. Так ли это?»
Да нет. Женщина… Кстати, печально это говорить, но женщина — она чаще всего и в кино, и в литературе метафора. Живой женщины очень мало, живых женщин, поэтому и актрисе всегда труднее. Хорошо написанных женских ролей, сложных и глубоких, всё-таки десятки, тогда как мужских — тысячи. Это связано с тем, что женщина — она действительно всегда метафора, всегда повод к речи. Чаще всего метафора Родины. Ну, например, в эмигрантском романе, в эмигрантском сюжете (я сейчас как раз лекции читаю по этой поэтике сюжета — например, бунинская знаменитая тема трагической любви в «Тёмных аллеях») это почти всегда проблема с Родиной, невзаимной любви к Родине. Иногда женщина, по справедливому замечанию Александра Эткинда, выступает метафорой Бога. Мы как бы добиваемся любви Бога, так сказать, его взаимности, а он всё время говорит: «Ну не нравишься ты мне!» Самый классический пример — это стихотворение Лермонтова «За всё, за всё тебя благодарю я». Очень трудно понять, кому это адресовано, понимаете: это женщине или Богу?