«Мой начальник спросил, какую книгу лучше прочитать для понимания загадочной русской души. Я предложил Галину Николаеву, это единственная книга, которая пришла мне на ум — «Битва в пути». До сих пор не знаю — почему».
Знаете, могу вам сказать — почему. Потому что роман Галины Николаевой «Битва в пути», знаете, несмотря на своё очень плохое название, он не бездарный отнюдь. Это талантливая книга, это вам не социалистический реализм. Когда-то Владимир Новиков в одной пародии издевательски прочитал: «Жатва» — «Клятва» — «Битва в пути». «Жатва» — это тоже, кстати, Николаева, это роман гораздо более слабый, из него потом Пудовкин сделал последний свой фильм. Но объективно говоря, «Битва в пути» — это совсем не соцреализм, это произведение очень глубокое и ставящее очень серьёзную проблему, действительно проблему русской души. И вот в чём она состоит.
Как вы помните, Бахирев и Вальган — два вот этих антагониста — они главным образом различаются по одному параметру. Вальган — это человек, постоянно работающий в режиме аврала. И его рабочие на заводе обожают, потому что он создаёт для них этот аврал и даёт им ощущение значимости того, что они делают. Ну, это как у Кочетова, помните, когда весь завод перед спуском со стапелей этого какого-то нового эсминца не спит. Просто все приходят на завод и днём, и ночью, все безумно этим озабочены, и только этим и живут. Это ситуация аврала. Она тоже креативна по-своему. И главное — у людей возникает ощущение, что они нужны.
А Бахирев задаётся таким вопросом: а зачем вообще все эти авралы? Ведь в результате завод гонит брак в огромном количестве, а выяснить технологически, внимательно, вдумчиво, после долгой работы причины этого брака — ни у кого нет времени. «Давайте будем гнать его еще больше — будет колоссально возрастать производительность, и при этом этот товар будет никому не нужен». Бахирева не любят на заводе — вот в чём проблема.
Николаева же собиралась писать второй том, который назывался «Генеральный директор». Она не стала этого делать, потому что это получилась бы книга о полном поражении героя, они бы все ностальгировали по Вальгану. Да, он был волюнтарист. Ну, он — Сталин, такой сталинский сокол. И при нём невыносимо, но после него все радостно вспоминают: «Да, вот жизнь была! Вот был орёл! Вот мужик!»
Я, кстати, хотя живу сейчас в Калифорнии некоторое время, я постоянно слышу разговоры многих старых, очень умных, очень талантливых русских эмигрантов, которое уехали, уже на пенсии будучи, сделав замечательную карьеру в советской индустрии. И вот они вспоминают: «Вот был мужик! Вот при нём все мы были за ним как за каменной стеной. Ну уж он нас и жучил! Ну уж он нас и дрючил! Какие он ставил задачи!» Это они говорят о своих начальниках времён пятидесятых и отчасти даже шестидесятых годов. Такой образ действительно начальника, за которым ты как за стеной, но зато в полном его подчинении — да, такая традиция есть в России. И это восхищение задним числом, хотя, может, при жизни этого начальника ты готов был 20 раз его удавить, но в них было какое-то такое своеобразное величие. И во многих семьях я такое слышу — и в России, и здесь.
Поэтому вы правы, посоветовав «Битву в пути». Вопрос только в том, что путь Вальгана — это путь совершенно бесперспективный. Я говорил много раз о том, что всякий завод производит сам себя, он производит атмосферу — это главный товар, который производится на заводе. Но я бы не назвал, понимаете, не назвал бы эту атмосферу такой уж продуктивной: она хороша для воспоминаний задним числом, но для жизни она, в общем, если честно, малоприятна. Поэтому я бы всё-таки мечтал об атмосфере более дружеской, более товарищеской, более коллективистской и в каком-то смысле более свободной. Я не верю в авральное такое творчество, хотя оно на кратких дистанциях опять же впечатляет.
«Интересно ваше отношение к русской метафизической литературе. Лучше бы всего лекцию о жизни и прозрениях Даниила Андреева, — давайте когда-нибудь. — Есть сообщество поклонников «Розы Мира», к которым я причисляю и себя. Для нас очевидно, что метаистория и есть движитель всей истории человечества. Допускаете ли вы, что Андреев — не писатель фэнтези, а пророк?»
Как бы вам это так сформулировать, чтобы это не звучало обидно, Борис? Я это допускаю — в том смысле, что все равно вы будете «Розу Мира» трактовать как одну глобальную метафору. А все эти Жругры, шрастры, все эти затомисы, эгрегоры, миры — всё это вы будете воспринимать с известной поправкой. Понимаете, Андреев как мыслитель очень силён. И многое, им угаданное — в литературных главах «Розы Мира», в частности в главе о Блоке, в главе об истории России, — многое, им угаданное, оно там очень точно. Хотя все эти Свентаны, все эти светлые эгрегоры и прочие российские символы — они, конечно, очень дурновкусны, и на всём этом лежит ужасный отблеск Серебряного века.