Иное дело, что от этих ценностей Европа как-то в самом деле довольно далеко отошла. Я боюсь, что это случилось во время Первой мировой войны, потому что Первая мировая война уже и была коллективным самоубийством. А ценности модерна, которые были всё-таки истинно христианскими (христианство — это и есть модернизм), ценности модерна в огромной степени были скомпрометированы, а модернистов поубивали на полях Вердена и на полях и Польши, и России, и Германии. В это время перестала существовать Европа. Вот такое у меня есть ощущение, что это было такое коллективное европейское самоубийство. Ну а уж после 45-го года, по-моему, не о чем и говорить. Все попытки восстановить Европу после этого, боюсь, были довольно жалкими. Вот такое у меня мнение.
И в этом смысле роман Эренбурга мне кажется очень важным. Не упомянул я его только потому, что это роман, в сущности, не о войне, войны там очень мало. Это роман о крахе Европы, как бы ни печально это звучало. Я понимаю, сколько сейчас людей начнёт со мной не соглашаться, но, с другой стороны, разве не затем мы работаем, чтобы вызывать иногда бурное несогласие? Вы знаете, что мне несогласие бывает зачастую значительно приятнее любых согласий.
Вернёмся через три минуты.
РЕКЛАМА
― Продолжаем. Тут просто осталось несколько неотвеченных интересных писем.
«Я высоко ценю русскую литературу. Живу во Франции, меня зовут Ален. Разделяю ваши оценки, но сожалею об одном: вы, кажется, не считаете Достоевского главным мыслителем России. Очень жаль».
Да, Ален, знаете, вот не считаю я его главным мыслителем России. И больше того — мне кажется, что он один из самых вредных, опасных, мрачных российских мыслителей, которые на самом деле вовсе не выражают российскую идентичность, а просто предлагают наиболее мрачную, садомазохистскую версию её; человек, который свою душевную патологию выдавал за национальную черту.
Сейчас я просто пытаюсь длинное письмо коротко зачитать: «Я — сын доктора наук, профессора, заведующего кафедрой. Мы живём не бедно, но намного ближе к бедности, чем к богатству. Несерьёзная материальная обеспеченность деятелей науки со стороны государства — сейчас явление обыкновенное. Но у меня вопрос не только к государству, а к обществу как к источнику общественной оценки такого положения науки в России. Существование сводится государством к непрерывному бедствованию, по сравнению с цивилизованным миром. В чём причина пренебрежения к светлым деятелям науки? Ведь эти люди выбрали путь бюджетников, а не бизнесменов. Не отвечайте, что причина во всём сразу».
Нет, конечно, Лёня. Что вы? Я постараюсь как-то это сформулировать менее общо. Здесь, понимаете, причина в двух вещах. Если вы читали Гессе, «Игру в бисер», помните, там главный герой говорит, что по сравнению с военными расходами расходы на содержание Касталии совершенно ничтожны, но людям предпочтительно наращивать военные расходы, а не тратить на Касталию. Касталия, как вы помните, такая идеальная Телемская обитель для людей искусства и науки.
Конечно, всякому государству престижно Касталию иметь. Но в России, да, действительно люди науки традиционно находятся на двадцать пятом месте и финансируются, если только они не заняты напрямую обороной, по остаточному принципу. Это такой описанный Гессе консервативный архаический милитаристский менталитет, когда считается важным потратить на оборону, а не на душу. Это не у всех такой менталитет, не во всех нациях, но так было, допустим, в вымышленной Европе, где есть Касталия, так всегда было и в России. Ну, особенность национального менталитета, если угодно.
Вторая черта может быть сформулирована вот как: когда мы с вами смотрим на людей науки, мы испытываем всегда такой подсознательный, что ли, комплекс — мы им завидуем сильно. «Ведь им так интересно, у них есть дело, которое они любят и которым они заняты, дело, которое им искренне нужно. Ну и пусть будут им довольны, пусть, так сказать, самодостаточно радуются тому, что у них есть вот такая возможность трудиться на наше благо. Мы им не мешаем — пусть и они от нас большего не требуют». Если человек занят, если он поглощён своим делом, всегда считается, что ему и так хорошо.