Такой роман воспитания имеет ценность прежде всего для автора, потому что это ценность самоанализа — ну, как «Самопознание» у Бердяева. Он имеет, конечно, интерес и для другого читателя, но преимущественно это книга авторефлексивная, это книга, которая так или иначе систематизирует ваш жизненный опыт. Это довольно ценно, но это не самое интересное.
Вторая разновидность романа воспитания — это роман теоретический, роман, который пишется для того, чтобы на собственном примере сформулировать некоторые теоретические вещи. Например, в своё время, когда в России полуподпольно издали «Майн Кампф», мне «Московские новости» заказали рецензию. Я написал, что это довольно скучный, монотонный, очень плохо написанный роман воспитания о том, как автора все время обижают плохие евреи. Это под конец становится чрезвычайно монотонно. Не говоря уже о том, что понятный эгоцентризм автора, понятная его сосредоточенность на своих переживаниях и маниакальная неспособность услышать другого человека начинают довольно сильно утомлять уже на 50-й странице.
Но тем не менее романы воспитания, которые несут некоторую теоретическую мысль, — вот эти романы представляют определённый интерес. Такова, например, трилогия Горького, в которой некоторые вещи — в частности глубочайшая косность крестьянства, и необходимость культуры и просвещения, и страшная темнота русского домашнего быта — эти все теоретические вещи на большом фактическом материале рассмотрены и этим фактическим материалом подкреплены. Конечно, Горький писал свою трилогию — «Детство», «В людях», «Мои университеты» — совсем не для того, чтобы просто вспомнить свою жизнь и разобраться в ней. Он докопался, как ему кажется, на собственном примере до главной причины российской катастрофы. Это ужасающее зверство, жестокость, ужасающая бескультурность, ситуация постоянного взаимного истребления. И «В людях» эта тема продолжается, потому что он видит, что все друг другу врут, даже старообрядцы. А в «Моих университетах» — Красновидово, знаменитая история, когда чего чуть не убили, когда подожгли лавку, где он работал, и народники бегством спасаются от возлюбленного ими народа.
Вся мысль очень проста: то, что мы часто называем русской идентичностью, на самом деле просто дикость, ситуация непрерывного мучительства и взаимного истребления. Он доносит эту мысль, и роман воспитания предстаёт довольно такой стройной системой.
Можно сказать, что и толстовская «Исповедь» тоже в значительной степени, хотя там речь идёт в основном о зрелых его годах, — это именно роман воспитания, который при этом не столько исповедь, сколько проповедь. Это тоже довольно важная особенность жанра.
И третий роман воспитания, который для меня представляет как бы наибольший интерес, — это такая попытка рассмотрения своей жизни как социального среза, как жизни типичного представителя. Такая книга — это, например, Короленко «История моего современника». Хотя это «автобиография вымышленного лица», как называл это Богомолов.
Или точно такая же книга Богомолова «Жизнь моя, иль ты приснилась мне?». Я думаю, что главная заслуга Богомолова — это как раз не «В августе сорок четвёртого», а этот странный последний роман, в котором он настолько вжился в роль другого человека, что придумал ему авторскую речь, биографию. Это глубоко фундированный проект, очень тщательно придуманная, совершенно чужая, совершенно другая жизнь, которая с жизнью реального Богомолова, с его личностью практически никаких сходств не имеет. Но это читать очень интересно именно потому, что изображена жизнь типичного представителя — человека, который верит в пропаганду, который бывает жесток, когда это требуется, который не задаёт себе многих тяжёлых вопросов, а бежит от них. И в результате эта жизнь приводит его к полному моральному краху, который в финале романа совершенно очевиден. И он там в отчаянии восклицает: «Моя вина! Всё — моя вина!»
Вот такие автобиографии вымышленных лиц или такие со значительным автобиографическим элементом вещи, как «История моего современника», понимаете, они великую роль играют. По большому счету, мне не интересна жизнь человека выдающегося, потому что он именно очень нетипичен. А вот жизнь человека типичного, который умеет анатомировать среду, в которой живёт, который описывает свою повседневность, — вот этот роман воспитания мне бесконечно интересен.
Ещё раз вам хочу сказать: это не обязательно роман прозрения, потому что очень часто прозрение не наступает, но это роман формирования. В романе воспитания есть совершенно необходимые структурные элементы, есть важный всегда образ наставника, есть образ друга-предателя, без которого никогда не обходится, потому что это такой совершенно необходимый антагонист главного героя, и за счёт этого конфликт, и за счёт этого своеобразного двойничества фабула всегда развивается. И естественно, что мне здесь особенно важно — это разные аспекты взросления. Потому что в чём, собственно говоря, взросление заключается? Понимаете, это вопрос, ведь на который однозначного ответа нет.