И я не стал бы никогда сводить разночинную Россию, революционную Россию к бесовщине. Тут уместнее трифоновский термин «нетерпение», как назывался его главный исторический роман. Так что я не знаю, не могу припомнить ни одного случая, когда бы под действием текстов Достоевского революционер перековался. Известный случай, когда Солженицын — так сказать, поздний литературный двойник Достоевского — заставил целое поколение французских интеллектуалов отказаться от левачества, и они называли себя «дети Солженицына», их было довольно много.
А вот что касается такого влияния Достоевского — я, пожалуй, никого назвать не могу. Точно так же ни на кого не повлиял Лесков, когда он под псевдонимом Стебницкий писал свои антиреволюционные пасквили «Некуда» и «На ножах». Точно так же и «Взбаламученное море» Писемского ни на кого не повлияло. Писарев писал: «Взбаламученное море авторской желчи». И это справедливо. Я не думаю, что роман «Бесы» — при всей глубине некоторых его прозрений — может повлиять на революционера. Мне кажется, он может его скорее позабавить.
Вот хороший вопрос: «Почему считается, что Башмачкин срывает шинели? У меня после прочтения сложилось впечатление, что все ограбления совершает тот же человек, что и оставил без верхней одежды самого Акакия Акакиевича».
Интересная такая точка зрения, что и Акакий Акакиевич, и все эти петербуржские генералы оказались жертвами одного и того же ужасного привидения. Но на самом деле такой подход совершенно обессмысливает повесть. Вы почитайте Эйхенбаума «Как сделана «Шинель» Гоголя», и там многое видно. На самом-то деле, конечно, совершенно очевидно, что это Акакий Акакиевич после смерти превратился в огромное привидение. И в этом главное пророчество Гоголя, что после смерти или, вернее, в инобытии своём маленький человек обернётся страшной силой.
Правильно многие замечали, что без этого финала что такое «Шинель»? Анекдот. Милый, моральный, по-человечески симпатичный, но анекдот. А вот когда появляется Акакий Акакиевич в виде грозного мстителя и срывает шинели, причём с того самого генерала, обратите внимание (иначе как же вы это объясните?), с того самого генерала, который на бедного Акакия Акакиевича заорал и затопал, когда он с него снимает шинель с криком: «Тебя-то мне и надо!» — вот тут ужас, вот тут готика! А почему он ворует шинели-то? Потому что он отчаялся добытию мирным путём.
И вот это перерождение маленького человека очень неслучайно. Гоголь его почувствовал. И оно для меня, понимаете, глубоко символично. У меня, кстати… Тоже грех на себя ссылаться. У меня был такой старый стишок про «Шинель» гоголевскую, и там были вот эти слова:
Униженные братья вершат привычный суд:
Чуть руки для объятья раскинешь — и распнут.
Когда ж тоска, досада, безумие и плеть
Внушат тебе, что надо лишь равного жалеть?
Я действительно несколько побаиваюсь маленького человека. Я помню, у меня был с Константином Райкиным довольно интересный спор на эту тему, где я ему доказывал, пытался доказать, что маленького человека не бывает, а то униженное, жалкое, что мы видим под именем Акакия Акакиевича, всегда готово обернуться, ну, если не Шариковым, то вот этим страшным призраком. Он мне доказывал, наоборот, что есть же чаплинский персонаж, а я говорил, что чаплинский персонаж легко превращается в Великого диктатора. Это каждый решает для себя.
Но Гоголь почувствовал явно имеющуюся опасность, потому что… Знаете, у меня есть сильное подозрение, что Акакий Акакиевич — это такая редукция действительности, это всё-таки авторский вымысел. Мне кажется иногда, что если бы у кого-то в конторе была более грязная шинель, я не уверен, что Акакий Акакиевич бы его травил. Но я не уверен, что он его защищал бы. Хотя вот Акакий Акакиевич с его вечным «Я брат твой» — ну, это так пронзительно, так грустно!
«Смогли бы какие-нибудь русские писатели XIX века жить и работать в СССР?»
Ну конечно. Я думаю, Толстой не смог бы, потому что он начал бы ссориться с этой властью, как с любой властью. А если уж царская власть, тоже достаточно нетерпимая, его всячески гнобила и чуть не посадила (он даже об этом очень мечтал), то советская власть бы и церемониться не стала — ей такой альтернативный центр власти был совершенно не нужен. Я не помню, кто это писал (Суворин, кажется), что «в России два царя». Ну, не поручусь за авторство. «Два царя — Николай и Лев Толстой. И не может поколебать Николай трон Льва, а Лев с лёгкостью колеблет трон Николая». Это, кажется, конца девяностых годов высказывание, и вполне обоснованное. Советская власть не хотела бы, чтобы кто-то колебал её трон. Надо, кстати, мне сверится насчёт цитаты, но просто сейчас… Потом по Сети посмотрю.