Толстой бы не смог. А Чернышевский смог бы запросто, и думаю, что очень бы ему нравилось. Вот насчёт Чехова интересно. Ну, Горький смог же. А Бунин не смог. А вот Чехов… Мне кажется, такой модернист, человек с опорой на всё новое, с жаждой этого нового — да, пожалуй, что он смог бы. Пожалуй, Чехову было бы даже интересно пожить в СССР, ну, потому что многое из того, что здесь делалось бы в плане гигиены и просвещения, мне кажется, это его бы как-то очень умиляло — до известного предела. Ну, так годов, наверное, до тридцатых всё бы у него хорошо получалось.
«Недавно попала на прямой поэтический эфир в Фейсбуке Александра Дельфинова. Я прочитала также его иронические заметки в журнале «Берлин. Берега». Что вы думаете об этом?»
Вы знаете, один из редких случаев, когда не думаю ничего. Совершенно не знаком с творчеством этого автора. Придётся теперь после ваших добрых слов ознакомиться.
«Недавно умер замечательный режиссёр Михаил Калик. Вы говорили, что цените его фильм «До свидания, мальчики». Что в картине самое важное? Откуда перед войной появились эти светлые души?»
Вот видите, Андрей, это как раз очень неслучайная вещь, очень важный вопрос. Я когда-то, посмотрев фильм «Завтра была война» тогда ещё вполне адекватного Юрия Кары, задал себе вопрос: почему чудовищное время тридцатых породило эти светлые души, а замечательное время шестидесятых породило в семидесятые и в восьмидесятые самое гнилое поколение — фарцевавшее, не имевшее никаких идеологических ценностей, карьерное, конформное (как хотите назовите)?
И вот я очень отчётливо помню, как мы по талому снегу возвращаемся в воинскую часть после этого просмотра, и я с таким дружественным старослужащим Димой Морозовым (Дима, если ты меня слышишь, большой тебе привет! Я всегда тебя вспоминаю с нежностью), мы обсуждаем эту проблему, и не могу я найти ответа. Через двадцать лет я нашёл этот ответ, довольно бесхитростный.
Понимаете, время тридцатых годов, породившее в частности героев Калика, было стилистически цельным, а время шестидесятых — половинчатым. Это был террор, но первосортный террор, ножа не всунешь. И он формировал первосортные, крепкие, эстетически полноценные души. А это были люди, которые были сформированы абсолютно бескомпромиссной, в своём роде первоклассной средой, и они смогли отстоять в результате мир. А люди шестидесятых годов были сформированы средой половинчатой, компромиссной, и сами они были людьми нравственного компромисса.
Другое дело… Вот я собственно в «Июне», а особенно в первой части, пытался это показать в романе, что сталинские условия жизни всё равно людей уродовали, конечно. Уродовали в нравственном отношении. Многие проблемы загоняли вглубь, многие комплексы. То есть любовь была в это время очень уродливая, предательство было нормой жизни, но всё-таки это был уровень, понимаете, греческой трагедии или шекспировской трагедии. Ну, у Ахматовой: «Двадцать четвертую драму Шекспира пишет время бесстрастной рукой». Это шекспировское время по масштабу этих мерзостей.
А вот шестидесятые — это не шекспировское время, это время Виктора Розова и Александра Володина, тоже первоклассных по-своему драматургов, но, конечно, не того масштаба совершенно. Про шестидесятые шекспировскую драму не напишешь, и это сказывается. Даже уродство тридцатых, безусловное уродство — оно эстетически очень цельно. А боюсь, что именно цельность… Ну, вот есть такое английское понятие «integrity» или «wholeness» тоже есть, звучащее почти как «святость», как «holiness» тоже. Но мне кажется, что цельность важнее, чем вектор.
Вот такая печальная история про героев фильма «До свидания, мальчики», которые действительно были лучше своих шестидесятнических сверстников. Ну, как вы понимаете, ценность и прелесть этого фильма Калика ещё и в самой ткани жизни, в удивительной поэтической интонации, наверное, в гениальной музыке Таривердиева, такой сложной, такой прелестной, в монтаже необычайно изобретательном, в титрах. Ну, каликовская картина — она вообще образец такого поэтического кино. Это очень тонкая материя. Тут шаг вообще сделаешь — и соскользнёшь в безвкусицу.