«У меня есть ощущение, вы эту мысль, кажется, высказывали, что XIX век был возрожденческим и солнечным, а XX — как бы лунным. Деление на Золотой и Серебряный само по себе символично. Значит, XXI век тоже будет солярным? Или это так просто не работает?»
Надя, нет, не работает, к сожалению. Попытки изготовить солярный, солнечный век сейчас предпринимаются, но не похоже. Пока, наоборот, мы живём в декадансе. Тут, Надя, видите, какая штука? Я попробую сейчас это тоже сформулировать, довольно мучительное это ощущение.
Вот семидесятые годы — они были в культурном отношении очень плодотворные, они были очень интересные. Ну, правда, когда у вас работают одновременно в искусстве Чухонцев и Вознесенский, отец и сын Тарковские, братья Стругацкие, отец и сын Ефремовы, братья Вайнеры даже в паралитературе, Семёнов и Пикуль в той же паралитературе, в поэзии бессмысленно перечислять, вы сами помните, в театре Любимов, Захаров и Эфрос — ну, это плодотворное время.
Но атмосферу этого времени мы сейчас почти не чувствуем. Атмосфера этого времени — это было примерно то же самое, что мы имеем сейчас, только без советской образованности и без советского, что ли, позитивизма. Это атмосфера советского оккультизма такого, увлечения паранаукой, отражённой у Высоцкого: говорящие дельфины, пришельцы, психологические эксперименты. Атмосфера такого православного, теневого ренессанса. Ну, об этом нам рассказывает, скажем, страшная, абсурдистская повесть Горенштейна «Ступени», или роман Кормера «Наследство», или замечательный роман Маканина «Предтеча».
Вот это была атмосфера больная, конечно, и чудовищно душная. Во многом она предсказывает то, что происходит сейчас. Вот это такая атмосфера мамлеевщины, такой духовной мамлеевщины — при том, что сам Мамлеев был человеком довольно светлым. Но «Южинский кружок», из которого вышли и Джемаль, и Дугин, — это была такая довольно, я думаю, больная и в любом случае опасная среда. Кураев любит цитировать пословицу индийскую про то, что «вера — это пещера с тигром: можешь выйти победителем, а можешь и покалеченным».
И вот мне кажется, что семидесятые годы с их духовно-удушливой атмосферой государственнического православия, такого крайне реакционного, а с другой стороны, православия такого с оккультным душком, сектантства, рерихианства, паранормальных явлений и так далее — это атмосфера, которая никуда не делась. Вот мы сейчас живём в этом продолжении Серебряного века. Это, безусловно, ситуация предреволюционная — в том смысле, что это ситуация перед взрывом. Но, конечно, ничего особенно благотворного и сейчас уже ничего особенно плодотворного, рискну сказать, в этом тоже, к сожалению, нет.
«Прочитал в дневнике Толстого странную фразу: «Женщины — это люди с половыми органами над сердцем». Неужели граф действительно так видел женщин?»
Ну, я не уверен в аутентичности этой фразы. Ну, он имеет здесь в виду вот что — понимаете, что у женщин физиология доминирует над моралью. Я с этим не могу согласиться. Ну, может быть, у него были такие печальные ощущения. Я вообще думаю чаще, что как раз женщина сексом-то интересуется гораздо меньше, чем милосердием. Неслучайно была когда-то издана книжка такая «О чём думают мужчины, кроме секса», и состояла она там из пятидесяти пустых страниц. Для мужчин как раз секс важнее — как такое средство познания мира и в каком-то смысле доминирования над ним. Я не думаю, что женщина воспринимает всё через физиологию. Женщина вообще менее физиологична, как ни странно. Ну, такое у меня ощущение. Ну, может, мне такие всё ангелы попадались как-то, которые были лучше мужчин в этом смысле.
«Голосую за лекцию об Уильяме Голдинге».
Знаете, я не готов о Голдинге лекцию читать, потому что, чтобы её читать, это надо быть философом экстра-класса. Мне когда-то Миша Успенский сказал довольно точно: «Наследников», например, понимаешь с третьего раза, и то не уверен, что правильно». Гениальный перевод Хинкиса, который сохраняет такую великолепную корявость Голдинга. У нас вообще переводили Голдинга люди первостатейные. Переводила его Шерешевская, «Хапугу Мартина», как сейчас помню. Переводила Суриц «Повелителя мух», по-моему, даже с несколько избыточным барочным, таким тяжеловесным обаянием. И переводил Хинкис «Наследников».
Голдинг — великий писатель. Тут никаких сомнений быть не может. Из всего им написанного, помимо «Повелителя», я больше всего люблю «Чрезвычайного посла», замечательную параболу о прогрессе, ну и «Наследников», конечно. «Шпиль» — в меньшей степени, он для меня как-то тяжеловат. «Хапугу Мартина» люблю очень. Его такую тетралогию реалистическую я, честно говоря, не дочитал, и как-то мне это не было интересно. Но в своей области, в притчах своих он равных себе не имеет. Он великий, действительно такой тяжеловесный, мрачный пророк XX века, абсолютно честно заработавший своего «Нобеля», очень поздно начавший писать. Скепсис его относительно человеческой природы мне близок и симпатичен.