Я очень хорошо помню, как смотрели мы питербруковскую экранизацию «Повелителя мух», в «Артеке» это было. Её привезли в порядке демонстрации на детский кинофестиваль, но фильм сочтён был слишком трудным и мрачным, чтобы его показывать на одной из площадок. И в результате мы в пресс-центре артековском тогдашнем (это был год девяносто шестой) устроили показ для избранных — для юнкоров, для журналистов, для тех, кто записался в критики, ну и для студентов, приехавших туда работать. Мы устроили в этом маленьком пресс-центре показ с монитора. И я помню, что была чёрно-белая версия этой картины, очень мрачная, естественно. Помните, она идёт там под сплошной, такой мрачный барабанный стук. Ну и вообще нелёгкая вещь. У меня было ощущение, и кто-то из детей его сразу сформулировал, что вот для Голдинга всё-таки приходит спасение для этих детей, а для Питера Брука — нет. И когда они попадают на этот корабль, становится понятно, что нет выхода из этого мира, что они попали ещё на один необитаемый остров.
Ровно то же мне сказала тогда Вера Хитилова. Помню, когда я её интервьюировал. Я разлетелся к ней с безумными восторгами по поводу фильма «Турбаза «Волчья», который во многих отношениях похож на «Повелителя мух»: подростки в замкнутом пространстве, там взаимная травля, сразу структурируется это общество. Но Хитилова, конечно, была гораздо более оптимистична, потому что там они победили, они сладили. Она мне сказала: «А вы не обольщайтесь. Когда они уезжают в финале — это они уезжают с одной турбазы «Волчья» на другую турбазу «Волчья».
И вот если с этой — такой режиссёрской, хитиловской, питербруковской — точки зрения смотреть на голдинговский мир, то тогда он предстаёт ещё более мрачным, вообще совершенно безвыходным. И голдинговская концепция человека ведь довольно страшная.
Ну, почему я люблю «Чрезвычайного посла»? Помните, там в Древнем Риме оказывается великий изобретатель, который предлагает им и порох, и главное — печатную машину. И император его отсылает, потому что у него есть племянник Мамиллий, графоман, и он говорит: «Пятьдесят тысяч экземпляров стихов Мамиллия?!» — говорит он с ужасом и отсылает изобретателя чрезвычайным послом в Африку. Там, понимаете, что интересно? Что там высказана была великая мысль одновременно со Стругацкими — мысль о гомеостазисе мироздания, что все великие открытия давно были бы сделаны, если бы человечество само себя не тормозило. Вот это как-то очень важно, мне кажется, какая-то очень ценная догадка.
«Почему Джойс выбрал в главные герои «Улисса» Леопольда Блума? Чем интересна писателю одиссея доброго человека?»
Понимаете, это же история как бы двух поколений — Одиссея и Телемаха. Там есть Стивен Дедалус — с одной стороны, и есть Леопольд Блум. Леопольд Блум — обыватель. И надо вам сказать, что в «Одиссее» самой, в образе Одиссея, в нём сочетаются те ипостаси, на которые разложен этот персонаж у Джойса. Стивен Дедалус — это хитрец, трикстер, творец, мудрец, молодой. А Леопольд Блум — это другая составляющая облика Одиссея, домашняя. Ведь Одиссей страшно тоскует по Итаке, по очагу, по Пенелопе. Он добрый малый, в общем. Понимаете?
И вот это странствие добряка и странствие хитреца, которые в сумме своей образуют один дублинский день. Я не могу сказать, что Блум добряк или что Блум бесхитростный малый. Блум вообще еврей. И в этом смысле он вечный скиталец, он носитель очень многих еврейских черт, еврейских добродетелей и пороков. Поэтому, конечно, это далеко не случайно, что взят еврей, к тому же фанатично влюблённый в собственную жену. И Блум — носитель многих веков еврейской мудрости. Он добрый малый, но посмотрите на его точнейший самоконтроль, на его богатый внутренний монолог, на удивительно музыкальную его речь и богатство его ассоциаций. Он достойный герой для одиссеи.
Просто почему взят ординарный человек, человек не представляющий из себя никакой такой общественной значимости? На это я вам могу ответить очень легко. Понимаете, ведь одновременно пишутся — как раз с четырнадцатого года по двадцатый, по двадцать второй — синхронно абсолютно (вот эта синхронность меня больше всего поражают) пишутся две главные одиссеи XX века. Просто в одной из них мировая война есть тема основная, а в другой мировая война даже не присутствует, поскольку действие происходит задолго до неё, в день встречи Джойса с возлюбленной.