В чём здесь история? «Швейк» и «Улисс» — это две одиссеи, двумя главными героями которых выступают обыватели. И больше того, всё время подчёркивается, что Швейк очень милый (иронизирует Гашек), но Швейк идиот. И вот этот идиот — он и есть главный герой века. И он такой, если угодно, Дон Кихот и Санчо Панса в одном лице. И Блум тоже. В Блуме присутствует одновременно поэт и обыватель, трус и герой, мечтатель и типичный, совершенно прозаический горожанин дублинский. То есть вот эти два слоя его натуры очень важны. В Швейке метафизический, поэтический слой почти отсутствует, но то, что главным героем становится обыватель — это святая правда.
Другое дело, что два великих этих европейца — Гашек и Джойс — они с принципиально разных позиций на это смотрят. Если угодно, Гашек гораздо более требователен к человеку, и для него Швейк, конечно, всё-таки идиот, единица, представитель массы. Джойс же своим романом, как мне кажется, я могу быть неправ… Вот у меня как раз около кровати лежит англоязычный «Улисс», я регулярно его перед этой лекцией по главе перечитываю. Джойс же пишет оду. Это восторженное, героическое произведение о том, что каждый из нас… Неслучайно там есть похороны в этом дне и мысли Блума о бренности, о том, что надо хоть что-то после себя оставлять.
«Каждый из нас в каждый день нашей жизни пускается в плавание, возвращается на свою Итаку, каждый из нас повторяет путь Одиссея. Как же героичен, как прекрасен человек, даже если весь его день состоит из нескольких деловых встреч и похода в кабаки». Вот это такое джойсовское восхищение просто жизнью, джойсовская попытка поднять просто жизнь до эпической поэмы — это не праздное дело. И это в каком-то смысле, знаете, рискну сказать, бесконечно трогательно, бесконечно обаятельно. Мы же действительно Одиссеи.
«Для чего был придуман Козьма Прутков?»
Совершенно конкретная вещь. Он придуман был для пародирования тяжеловесного, помпезного государственного патриотического стиля, для полемики с представителями чистого искусства. Это затея литераторов-демократов, литераторов «Свистка» и «Искры», таких людей, которые стояли, безусловно, на позициях «Современника», во всяком случае эстетически. Алексей Толстой чуть больше любил чистое искусство, но государственный маразм он очень не любил. Козьма Прутков — это тяжеловесный самовлюблённый маразматик с его проектом о введении единомыслия в России, с его Пробирной палаткой, с его рефреном «Занеслись». Это, естественно, фигура, пародирующая совершенно конкретные тенденции, понимаете.
И вообще вот эта трогательная безумная серьёзность идиотов — это всегда заслуживает разоблачения. Понимаете, Козьма Прутков ещё при этом это всё-таки начальник русской абсурдистской литературы. Вспомните:
Когда в толпе ты встретишь человека,
Который наг.
Вариант: «На коем фрак».
Уже смешно. Понимаете?
Чей лоб мрачней туманного Казбека,
Неровен шаг;
Кого власы подъяты в беспорядке;
Кто, вопия,
Всегда дрожит в нервическом припадке, —
Знай: это я!
Кого язвят со злостью вечно новой,
Из рода в род;
С кого толпа венец его лавровый
Безумно рвёт;
Кто ни пред кем спины не клонит гибкой, —
Знай: это я!..
В моих устах спокойная улыбка,
В груди — змея!
Кстати, я думаю, что не без влияния этого опуса Владимир Соловьёв написал свою знаменитую пародию на русских символистов:
О, не дразни гиену подозренья,
Мышей тоски!
Не то смотри, как леопарды мщенья
Острят клыки!
Своей судьбы родила крокодила
Ты здесь сама.
Пусть в небесах горят паникадила, —
На сердце — тьма.
Думаю, что прутковская традиция пародии оказалась самой живучей и самой плодотворной.
«Какие тайные коды России открыл Пушкин как историк?»