Вот это вопрос, понимаете, непростой. Вот это тема для отдельной лекции. Потому что «Медный всадник» и «Капитанская дочка» — два таких главных, итоговых исторических размышления Пушкина (ну, у меня есть про это лекция, я детям её читал недавно) — они как раз об одном, потому что сцена описания восстания в главе, исключённой из «Капитанской дочки», и вообще все эпизоды Пугачёвского восстания в «Капитанской дочке» поразительно похожи на сцены наводнения в «Медном всаднике».
Историософская концепция Пушкина родилась из полемики с «Ustep'ом» Мицкевича, «Ustep» это «Отрывок» из третьей части «Дзядов», из пятого тома вот этого французского собрания Мицкевича, на которое Пушкин отреагировал очень живо. И конечно, вот это описание памятника Петру — «застывшего водопада» — оно вдохновило, разумеется, Пушкина на ответ. Там описан диалог Мицкевича с Вяземским. Пушкин-то, как вы знаете, в 1824 году не мог находиться в Петербурге, не видел наводнения, очень жалел, что пропустил такое грандиозное зрелище, трагическое. Вот амбивалентность, кстати, пушкинской души — сострадание в сочетании с любопытством, пиитическим любопытством, из которого Державин повесил двух пугачёвцев. Он любил видеть катастрофы, ему это нужно было, он питался этим зрелищем.
Но размышления Пушкина о катастрофе, конечно, глубже, чем вот эта навязанная советская концепция о том, что любой ценой Пушкин, с одной стороны, он восхищается, конечно, Петром, а с другой — он ненавидит построенный им город, потому что из-за этого города вот пострадал бедный Евгений. Нет там никакой ненависти к Петербургу. И неслучайно огромное это вступление, составляющее треть поэмы:
Красуйся, град Петров, и стой
Неколебимо как Россия,
Да умирится же с тобой
И покорённая стихия.
Если я не вру в мелочах. Но при всём при том идея Пушкина ведь какова? Город на болоте стоит. Между городом и болотом нет никакой формы контакта, никакого взаимодействия. Одна стихия, каменная, подчинила другую. Раз в век стихия бунтует. Вот российский гранит, российская государственность стоит на болоте, она подавила это болото. И раз в век это болото действительно бунтует:
Но пучась ветром от залива
Порабощённая Нева
Обратно шла, гневна, бурлива,
И затопляла острова.
И расплата приходит как раз к тем, кто ни в чём не виноват. Расплачивается маленький человек. За Пугачёвское восстание расплачивается капитан Миронов. За страшное наводнение, которое в природе этого города, которое вшито в его природу, расплачивается бедный Евгений. Платить будут не цари («С божией стихией царям не совладеть», — он говорит и уходит во дворец), а расплачивается маленький человек, который ни в чём не виноват, который просто здесь живёт.
Вот это и есть историософская пушкинская концепция: «Не приведи Бог увидеть русский бунт, бессмысленный и беспощадный». Метафорой этого бунта выступает наводнение — такое же бессмысленное и беспощадное, такое же страшное. Всё сочувствие Пушкина, конечно, на стороне Евгения. Ну а что же было Петру не строить этот город? А его не на чем больше было строить, кроме как на болоте. И это болото мстит, обязательно оно бунтует раз в сто лет. К сожалению, этот бунт неотвратим.
Ну а мы с вами вернёмся через, как было сказано, три минуты.
РЕКЛАМА
― Ну вот пошла четвёртая четверть нашего разговора. И я по нескольким уже пришедшим заявкам поговорю о российском и советском приключенческом романе в его таком изводе XX века и попытаюсь ответить на вопрос Саши о том, почему герои этих романов в России всегда были более востребованы, более интересны, чем даже на Западе.
Ну, отчасти, наверное, потому, что Россия действительно относится к детской литературе, как к взрослой, продолжает её читать и перечитывать всегда. И это не какой-то инфантилизм, а скорее наоборот — это дети у нас такие взрослые. И поэтому «Три мушкетёра», Конан Дойль, во многих отношениях Буссенар, у которого есть целый фан-клуб, — они воспринимаются как литература на всю жизнь, воспринимаются как вечные такие нравственные ориентиры.
Я много раз говорил о том, что мать моя всегда перечитывает «Трёх мушкетёров» и считает их одной из главных книг мировой истории. Кстати говоря, то, что там четыре персонажа, как четыре темперамента и четыре Евангелия, — это тоже очень неслучайно. Конечно, Шерлок Холмс для огромного количества людей стал важным жизненным спутником. Я не говорю уже о том, что вся эта литература колониальная — Киплинг, Буссенар и Хаггард — это литература освоения великих пространств, счастливый пафос открытия, а не только порабощения. И это воспитало Гумилёва, одного из самых взрослых и ответственных поэтов России. Вот эта серьёзность наших детей, нашего подхода к детству обеспечивает детской литературе — такой, например, как «Маугли» — вечное внимание и вечный интерес.