Да христианств ведь, строго говоря, оно не учит быть добрым, оно учит отважно жертвовать собой. Это да, безусловно. А доброта — понятие размытое. И более того, в христианстве очень силён элемент жёсткой иронии, и в нём вовсе нет сострадания к слабым и малым, это религия сильных. Вот вспомните: «У кого мало, у того последнее отнимется. А у кого много, тому прибавится». Или знаменитая фраза, по-моему, одна из самых любимых вообще в мировой культуре: «Сколько можно было бы денег этих, отданных за это драгоценное миро, которым тебе омывают ноги, сколько можно было бы истратить на нищих». — «Нищих всегда при себе имеете, а Меня не всегда». Какое гениальное высокомерие, которое потом в «Докторе Живаго» также замечательно воплотится. Вот вся практически великая русская литература XX века, включая отчасти и «Мастера и Маргариту», она выстроена по трикстерской схеме.
Но есть и вторая схема в русской литературе — это такая схема метафоры революции как семейного романа. О ней мы уже говорили отдельно применительно к «Тихому Дону», «Живаго» и «Лолите». Эта схема есть и в «Мастере», в истории Фриды. Отсюда некоторое двойничество, двойственность романа, две главные схемы в нём сходятся. Но главное подчеркнуть, что в схеме приключенческого романа вот этот герой-трикстер — всегда носитель великих, несколько циничных, может быть, строгих, иронических христианских добродетелей.
Отличительная черта такого героя — что рядом с ним не может быть женщины. Кроме того, у него, как и у Христа, весьма приблизительные представления об отце, его происхождение для нас темно. Об отце Бендера мы знаем только, что он сын турецкоподданного. Невзоров из толстовского «Ибикуса» вообще как бы взялся ниоткуда. Это герой без семьи, герой без происхождения. В советском приключенческом, в советском трикстерном романе, как в дилогии о Бендере (в неосуществившейся трилогии), герой всегда принципиально одинок. Но у него, естественно, есть обязательно последователи, глупые спутники, такие себе апостолы. И у него обязательно есть предатель. Без предателя такая Россия не существует. Кстати говоря, единственное, что в «Тимуре и его команде», может быть, делает великую вещь недостаточно великой — это отсутствие там фигуры предателя, которая могла бы достаточно глубоко подсветить эту коллизию.
У меня есть ощущение такое стойкое, что в последнее время намечается как бы реабилитация предателя. Вот об этом я говорил применительно к Снейпу в «Гарри Поттере». Это началось ещё с «Иуды Искариота» у Леонида Андреева. И в советской приключенческой литературе (ну, у Крапивина, скажем) предатель всегда существует, но его прощают, потому что он проявил такую понятную слабость.
Кстати, вот очень интересно. Ведь утопия воспитания, педагогическая утопия у Крапивина разработана подробнее всего. Но мне хотелось бы понять… Меня вот часто просят лекцию о Крапивине прочитать. Я не чувствую себя к этому готовым. Но меня всегда привлекала идея: а какова доктрина у Крапивина? То есть чему, грубо говоря, учат его персонажи, такие как Дед в «Колыбельной для брата», такие как Серёжа в трилогии «Мальчик со шпагой»? Не только ведь храбрости, понимаете, не только сопротивлению. Наверное, у них есть какая-то своя особая правда.
И вот я начинаю догадываться примерно, что, скажем, в приключенческой прозе Крапивина эта правда заключается в победе детского, в нежелании взрослеть. Мир взрослых тотально враждебен. Ну, это просто, это примитивно было бы сказать: надо уметь мечтать, надо верить в сказку, «ребята, надо верить в миражи», как у Ланцберга, Царствие ему небесное. Нет. Мне кажется, что добродетели детей у Крапивина — они как раз скорее христианские. То есть это тоже презрение к смерти, потому что дети как-то ещё её не ощущают так близко и могут презирать. Это бессребреничество, конечно, и бескорыстие. Это даже, я бы сказал, определённый героизм и презрение к мещанству, презрение к норме, любовь к экстраординарности. Вот в советском приключенческом романе, а особенно в романе такого крапивинского толка, очень важно умение стремиться к экстремуму и презирать компромиссы.
Кроме того, вот обратите внимание: по-разному разными вещами воспитывают людей в русской приключенческой прозе. Была утопия труда, была утопия войны. А в чём заключается утопия, например, Крапивина и Лукьяненко, его верного ученика? Я думаю, это утопия странствия, потому что лучший способ познания мира — это странствие. Отсюда все эти «Баркентины с именем звезды», все эти «Каравеллы», собственно и отряд «Каравелла», который у Крапивина занимался строительством парусных судов и путешествиями.