Тут ещё ведь очень важная какая вещь? Конечно, учитель-новатор почти всегда создаёт вокруг себя секту. И наверное, такое сектантство — ну, как бы одна из возможных версий развития общества. Можно или мафию создавать, или секту. И я хотя против таких сектантских сборищ и сектантских учителей-новаторов, но я понимаю, что в определённом смысле — вот в смысле невротизации подростков — это довольно перспективная штука. Надо только меру знать в этом смысле.
И в советском приключенческом романе всегда что происходит? Всегда есть кружок верных и мир, лежащий во зле. Мне представляется, что это в плане педагогическая утопия довольно эффективная. Таким образом, можно растить гениальных фриков. Другое дело, что последствия для их психики неочевидны. И об этом, скажем, Полонский с его «Ключом без права передачи». Но если вовремя ограничить себя, то какие-то инструменты из этого набора применять можно, как ни ужасно это звучит.
Поэтому, кстати говоря, воспитательная деятельность Крапивина, о которой мне много рассказывала в частности Ника Куцылло, замечательный журналист и её прямой свидетель, — это деятельность в общем довольно благородная. Тут как бы плохого слова не скажу. Есть свои, конечно, у этой деятельности издержки, но результаты её порой ослепительны. Поэтому советский приключенческий роман есть прежде всего роман педагогический, роман христологический, в котором действительно новые разновидности Христа в циничном мире ведут свою борьбу за человеческие души.
Почему в России был так популярен приключенческий роман? Ну, помимо его учительной сути, помимо того, что он всегда несёт в себе довольно важную христианскую мораль, это ещё, конечно, потому, что сама по себе российская жизнь, советская жизнь вообще довольно такая приключенческая, она не скучная. Не то чтобы русский читатель любил приключения от избытка скуки, от занудства. Нет. Советская жизнь сама по себе — это такой приключенческий роман с массой постоянно происходящих испытаний.
Правильно когда-то Света Сорокина мне сказала, что вот россиянину маразм, «альцгеймер» не светит — и не потому, что он до «альцгеймера» не доживает, нет, а потому, что он всё время тренирует мозг. Надо всё время находиться в напряжении, надо постоянно искать выходы. И вот в этом смысле советская жизнь вызывает у меня особенный восторг. Она такая динамическая, напряжённая. И поэтому, скажем, Виль Липатов, когда называл свой роман «Сказание о директоре Пронча́тове» (или Про́нчатове), он тоже ведь, понимаете, описывает советскую жизнь, советский производственный роман как роман приключенческий. Я помню, мне Саморядов однажды сказал, Царствие ему небесное: «Зачем выдумывать приключенческие истории, когда советская производственная драма уже содержит в себе все особенности триллера?» Это действительно так.
И поэтому глубоко прав ещё был Пелевин, конечно, который сказал: «Почему любимый герой — Штирлиц? А потому что каждый советский человек — разведчик: говорит одно, думает другое, делает третье». И то, что у Штирлица белый свитер под чёрным кожаным плащом — вот это точно совершенно подмеченное Пелевиным отражение двойственности советского положительного героя. Он действительно под оболочкой всегда другой, он вынужден мимикрировать. Советская жизнь — это приключенческая жизнь. И каждый из нас, в общем, чувствует себя таким немного Д’Артаньяном: «Вы все… — понятно кто, — а я — Д’Артаньян».
Кстати говоря, популярность «Трёх мушкетёров» в России обусловлена ещё и тем, как вкусно, как аппетитно там описана жизнь. В основном же советский приключенческий роман — это, конечно, роман аскезы. И герои Гайдара — они такие аскетические всегда почти. И они, конечно, желали бы пообедать под обстрелом в Ла-Рошели, но как-то им особо нечем пообедать. Вот в том-то и проблема, что советский приключенческий роман совершенно чужд такого столь распространённого у Дюма, столь привычного для него гедонизма, а в нём есть, наоборот, такая некоторая благородная советская дефицитность всего. И кстати говоря, вот поэтому приключенческие истории про школьников, про пионеров, вот эти истории Крапивина имеют такой особенно ясный христианский, христологический колорит. Иной вопрос, что любая доктрина советская — она наверное, недостаточно глубока, она, может быть, чересчур поверхностна.