Ведь помните, говорят: «Почему Сокуров так унижался перед Путиным, когда Сокуров вступался за Сенцова?» Совершенно очевидно, что если ты… Помните, как Карнеги говорил: «Если вы хотите говорить с рыбой — говорите о червях, хотя вы сами при этом любите клубнику». Говорить с Владимиром Путиным на языке вольности и независимости, говоря «я вольный художник, все слушайте меня», было бы, я думаю, безнадёжно. Здесь надо говорить «я умоляю вас, я преклоняюсь, я распинаюсь, я распластываюсь», — иначе ты просто не будешь понят. Нужно занять позицию, с которой вас услышат. Любые другие позиции — даже позиция Юры-музыканта, подчёркнуто-нейтральная — здесь совершенно невозможны. Здесь надо сказать: «Я — Юра, бедный музыкант. Я — умоляющий музыкант. Пожалуйста, прислушайтесь! Мы лежим». Вот это единственное, что может быть понято.
Поэтому, безусловно, текст, подготовленный Хаматовой и Мироновым (или во всяком случае ими зачитанный), — это текст, выполненный в адекватной стилистике. Российская власть может услышать только человека, который даже не на коленях стоит, а лежит, и вот можно ему ногу поставить на голову. Это давняя традиция, её не Путин придумал. Дело в том, что Путин её поддержал, активно поддерживает.
Что касается знаменитой фразы «ну, дураки», услышанной Андреем Колесниковым так вовремя, — это, мне кажется, то же самое, что менее деликатное «козлы», так вовремя сказанное Дмитрием Медведевым на якобы выключенную камеру «Дождя» (хотя, конечно, выключена она не была). Я не думаю, что это инициировано Путиным, или Кремлём, или верхами. Я думаю, что настолько сложно идёт сейчас игра и настолько кризисная там внутри обстановка, что им, конечно, сейчас не до выяснения отношений с искусством. Но для меня несомненно одно: фраза «ну, дураки» не означает ни смягчения серебренниковской участи, ни критического отношения к обыскам.
Вот спрашивают: «В чём русское ноу-хау?» Русское ноу-хау — это обыск. Это такая замечательная обратимая мера — обратимая потому, что человека необязательно после этого сажать, с ним можно по-разному поступить. Но эта мера очень эффектная по воздействию. Это мера, лишний раз доказывающая полное бесправие любого человека. Ведь обыск не считается мерой репрессивной. У вас просто ищут. И это не означают, что вас после этого посадят или убьют. Нет, это просто показывает ваше полное бесправие. А что у вас найдут — это неизвестно. Они же не знают, что они ищут. Что-нибудь да найдут: у одного героин, у другого — книгу «Лолита», у третьего — рисунок ребёнка, изображающий кошку с хвостом, а это может означать, что вы ребёнка насиловали. Ну, то есть разные могут быть варианты, понимаете. И такие случаи бывали. Обыск — это такое распластывание. Надо лишний раз человека распластать.
И в этом смысле, конечно, происходящее с Серебренниковым — более чем красноречиво. Никакой другой реакции, кроме «ну, дураки», никакого наказания виновных, никакого их осаживания мы от Владимира Путина не дождёмся. Он, я думаю, очень доволен ситуацией, во всяком случае в этом аспекте. Никогда я не помню случаев наказания в России за чрезмерное рвение. Могут реабилитировать человека, но для того, чтобы как-то наказать следователя, нужны события масштаба XX съезда. А такое было один раз в российской… в советской истории.
В этой связи меня много спрашивают (именно в этой связи, потому что тоже событие довольно театральное), как я отношусь к Российскому… Русскому (это очень важно — Русскому) художественному союзу в исполнении Прилепина, Боякова, Новикова-Ланского и иже с ними.
Понимаете, я много раз говорил, что высказываться как-то по отношению к событиям однозначным не интересно. Ну, что я буду говорить банальности? Тем более что здесь моё мнение абсолютно предсказуемо. И я вообще к любым художественным союзам отношусь с крайне скептическим таким… не скажу «пренебрежением», но с опасением, потому что я не являюсь членом ни одного союза. Мне кажется, художнику членом являться совершенно необязательно. Я как-то не нуждаюсь в профсоюзе, не нуждаюсь в профессиональной защите. Мне приятно состоять в Гильдии кинокритиков: это не накладывает на меня никаких обязательств и не требует от меня никакого самопожертвования.
Но здесь интереса риторика. Я всегда обращаю внимание на то, что у так называемых «апологетов традиций», как они себя называют, всегда очень хорошо обстоит с пафосом и очень плохо с конкретикой. То есть конкретика есть там, где речь идёт о врагах. Враги — явно либералы. Тут намерены бороться с либерализмом, переломить культурную ситуацию. Хотя куда уж её переламливать? По-моему, в российской культуре и так либералов не осталось. А тем более что не понятно, что такое либерал. А вот что касается позитива, то здесь всегда всё очень размыто.