И поэтому очень много пафоса — и в программном документе, и особенно меня это поразило, знаете, в статье Андрея Бабицкого. Я, честно говоря, мало в чём раскаиваюсь в своей журналистской карьере, но в том, что я когда-то, когда Бабицкий пропал без вести, интенсивно его защищал и всячески требовал его вернуть, я раскаиваюсь очень сильно, потому что примеров большей неблагодарности к либеральному лагерю, условно говоря, или к коллегам-журналистам, нежели в случае Андрея Бабицкого, я не видел.
Я не исключаю, разумеется, и более того — я совершенно уверен в том, что здесь имело место определённая духовная эволюция. Но духовная эволюция всё-таки не должна означать презрение к свободе, презрение к людям, мыслящим свободно. А в случае Андрея Бабицкого я этого сейчас наблюдаю очень много. Эволюция его, если она и была… А эволюция, разумеется, была. И я верю в его искренность, в отсутствие у него корыстных мотиваций. Эволюция его ужасна.
И вот он в статье, опубликованной, кстати, в издании, по моим представлениям, довольно грязном (это тоже оценочное суждение), он говорит, что люди боятся, либералы боятся, а, между тем, это просто праздник возвращения традиции — «традиции, которая шумит морем и пахнет хвоей». Вот когда я читаю такой дешёвый и слащавый пафос, я сразу начинаю понимать: речь пойдёт о массовых расстрелах, это совершенно очевидно. Их не будут оправдывать, но к ним будут призывать. Ну, вот это чувствуется.
Вообще, когда при вас вместо позитивной программы заговаривают о традиции, хвое и море, то вам сразу должно стать понятно, что эти люди собрались не для творчества, а они собрались для самоутверждения. Но это, понимаете, такая густая концентрация зла, что, мне кажется, этим заниматься уже сейчас бессмысленно. Бессмысленно, во-первых, этих людей разубеждать, потому что они сами всё прекрасно понимают. А во-вторых, бессмысленно им возражать, потому что это не вопрос художественного качества и не вопрос идеологический; это в данном случае вопрос именно действительно невероятно густой концентрации, патетики и репрессивного сознания.
Всегда, когда заговаривают о традиции, мне хочется понять: о какой традиции речь? И почему традиция в каком-то смысле предпочтительнее развития? Конечно, традиция и развитие — это не антагонисты, не антонимы, но в России почему-то получается так, что традиция означает (не знаю, почему так получается) репрессивную практику по отношению всё к тому же модерну. Ведь эти люди, употребляя слово «либерал», они не понимают толком или не хотят говорить, что они имеют в виду. Имеют в виду они именно модерн, модернистское сознание, и именно оно традиции противостоит. Модерн тоже не пряник, и я много раз об этом говорил. Но ведь и жизнь не пряник. Понимаете? А традиция в данном случае выступает по отношению к модерну как смерть. Смерть, конечно, сглаживает все противоречия и тоже пахнет морем, но большой радости, честно вам сказать, я от этого не испытываю.
«Кто для Гоголя Хлестаков? Кажется, что писатель ему симпатизирует. Или нет?»
Ну, мне в этом смысле ближе всего трактовка незабвенного Терентьева, знаменитого русского авангардиста тоже, где появлялся у Городничего в немой сцене в финале опять Хлестаков, то есть тот самый чиновник из Петербурга оказывался именно Хлестаковым. Гениальное художественное решение, которое потом много раз повторялось на разные лады.
Мне представляется, Хлестаков — это бес, оборотень, это такая бесовская фигура. Кстати, у Мирзоева в его «Ревизоре» с Сухановым была такая же трактовка. Гениальная сухановская роль, очень интересная работа. Конечно, Хлестаков — это не просто хлыщ, шут и вертопрах. Вот об этом я собираюсь как раз в лекции с детьми и говорить. «На зеркало нечего пенять, коли рожа крива», — этот эпиграф относится не только и не столько к чиновничеству, которое не должно негодовать на автора, это не только предупреждение, чтобы на автора не сердились. Нет, не автор — зеркало. Хлестаков — зеркало.
Конечно, о существовании древнего немецкого героя Уленшпигеля понятия не имел Гоголь, когда это сочинял, но Уленшпигель ведь и означает «Я ваше зеркало». И мне кажется, что здесь… Кстати говоря, о происхождении Уленшпигеля же спорят довольно много. Для одних он голландец, для других — бельгиец, для третьих — немец. Уленшпигель — это вообще такая европейская фигура, которая зеркалит власть, которая преподносит, подносит к её носу свои зеркала, своё отражение. И вот Хлестаков — это и есть такое зеркало (кривое, конечно, зеркало) вот этого общества. Он ведёт себя так, как, по его представлениям, должно себя вести влиятельное лицо.