Другое дело, что у меня относительно «Войны и мира» есть одна роковая претензия, которая, я думаю, для Толстого была бы принципиально значима, если бы, не дай бог, нам случилось об этом дискутировать. А может, ещё и случится… Вот это представление о роли личности в истории, совершенно ничтожной, и представление о ничтожности полководческого таланта, потому что в войне всё равно всё пойдёт не так, — это сугубо русское представление. Это в русской циклической истории, которая предопределена на сто процентов, не может быть личности, играющей существенную роль. Это в русской истории основной, такой спасительной силой является тонко организованный хаос, такой своего рода живительный бардак.
В русской полководческой традиции всё решается духом войска, а не полководческими талантами. В европейской, в мировой традиции, во-первых, и полководец играет некую роль; а во-вторых, огромную роль играет личность. Просто в России личность любую поставь во главу — система построена так, что она эту личность очень быстро переварит. Поэтому здесь надо, конечно, радикально менять какие-то схемы управления. Пирамиду, как мы знаем, перестроить нельзя, она всё равно сложится в пирамиду. А вот что касается роли личности в мировой истории — она огромная.
И поэтому, конечно, то, что у Толстого наговорено про Наполеона, оно диктуется его личной неприязнью к пафосным сверхчеловечкам вроде Долохова. Но Наполеон не Долохов — вот в чём всё дело. И Наполеон таким нужен был Толстому. Он таким и остался. Но тем не менее он был другим. Кстати говоря, может быть, поэтому и фильм Бондарчука «Ватерлоо» не имел особенного успеха в России, а в мире, безусловно, имел — именно потому, что там другой Наполеон: Наполеон, который никак не вписывается в жирного тщеславного человечка, там всё-таки Наполеон великий. И гениальная заслуга Бондарчука, что он сумел такого Наполеона вывести, показать, представить.
«Первой книгой Воробьёва, которую я прочла, была повесть «Вот пришёл великан» — удивительная, трогательная и грустная повесть об обаятельных лузерах шестидесятых годов. Не правда ли, что коллектив — это страшная сила? Умеете ли вы от него отстраняться? И согласны ли вы, что коллектив — удел слабых? Наташа».
Наташа, видите, конечно, повесть Воробьёва «Вот пришёл великан» — она не свободна от многих издержек шестидесятничества, и там много такого немножко хемингуэевского романтического пафоса, эгоцентрического. И для меня, видите ли, Воробьёв действительно такой «советский Хемингуэй», у него очень много общего с Хемингуэем. И он, конечно, великий писатель.
Но дело в том, что утопия индивидуализма уже в шестидесятые годы (и, кстати, в «Великане») показала всю свою ущербность. Очень жаль, что Воробьёв не дописал главный свой роман «…И всему роду твоему», Царствие ему небесное. Он мог бы сделать из этого великую книгу, понимаете, а она оборвана. Вот там эволюция героя-одиночки могла быть прослежена довольно занятно. В конце концов, контрабандист хемингуэевский говорит: «Человек ни черта не может один». И я боюсь, что это довольно мрачный вывод, подтверждающийся, кстати, и в «По ком звонит колокол». Хотя ничего, кроме утопии индивидуализма, человеку не остаётся среди враждующих равно неприятных групп и кланов, но тем не менее сдаётся мне, что эта утопия тоже недостаточна. Она годится в войне всех против всех, но как жизненная программа в свободное и относительно мирное время она, по-моему, не существует всё-таки. Поэтому «Вот пришёл великан» — это такая вещь немножко не свободная от (как бы сказать?) таких иллюзий шестидесятнических — при том, что всё равно это гениальная книга.
Что касается коллектива — я не думаю, что это удел слабых. Я работал в разных коллективах. Если коллектив одухотворён, одушевлён идеей общего дела, если это коллектив людей талантливых, отфильтровавшихся за долгое время, и если это единомышленники, у которых нет цели постоянно друг друга гнобить, то работа в коллективе — это счастье, это праздник. И надо сказать, что для меня таким праздником иногда бывала работа, в том числе и в нулевые годы, с людьми, с которыми меня сейчас развело ну дальше некуда. Просто их эволюция, наверное, была предопределена. Но тогда они были другими.
Понимаете, ведь человек очень сильно зависит от среды, от эпохи. Я думаю, историческая вина Владимира Путина и его соратников заключается именно в том, что они создали в обществе чудовищный моральный климат, они это общество морально растлили. И этот моральный климат, по моим ощущениям, он даже вполне приличных людей заставил совершать неприличные, чудовищные поступки, страшно гордиться собой. Он очень многих из нас ставит перед ложным моральным выбором, навязывает ложные позиции: или ты критикуешь, или ты наследуешь традиции, или ты либеральствуешь, или ты патриот. Это всё ложно. Все эти оппозиции идиотские.