Это такая замечательная вещь о московской Руси, а на всех московских есть особый отпечаток. Это, конечно, пьеса человека, давно живущего петербургскими ценностями — ценностями разомкнутого, вертикального мира — о Москве с её замкнутой, кольцевой, яйцеобразной структурой. На всех московских есть особый отпечаток. И этот особый отпечаток есть и сейчас. Москва же победила, понимаете. Невзирая на то, что Петербург дал всю нынешнюю российскую элиту, это было его последним и главным поражением. Оттеснённый с исторической арены в семнадцатом году, он на веки закомплексовал. И вот эти закомплексованные люди, тоскующие об утраченном лидерстве, они сегодня возглавляют Россию.
А так, в принципе-то, конечно, победила московская Россия — с её духом азиатчины («Золотая дремотная Азия опочила на куполах»), с её архаикой, с её консерватизмом, с её деланьем карьеры путём отважного жертвования затылком. Всё, что говорит Фамусов — это квинтэссенция московского духа. И в этом смысле более антимосковской, москвофобской пьесы, чем грибоедовская «Горе от ума», я думаю, не появлялось. Там особенно трагично, конечно, то, что полная моральная победа в результате остаётся за вот этой самой Москвой, в которой «подышит воздухом одним, и в нём рассудок уцелеет». Ну, невозможно уцелеть в этой Москве. Очень страшно представить себе, каким образом Чацкий мог бы там, женившись на Софье, «и награждение брать, и весело пожить». Совершенно это исключено.
Что касается других параллелей. Там есть, конечно, такие своего рода Розенкранц и Гильденстерн. Ну, в данном случае только Розенкранц — это Платон Михайлович, бывший друг Чацкого («Платон Михайлыч мой здоровьем очень слаб»). Тут тоже есть элемент предательства друзей, потому что бывшие друзья превратились вот во что. Ну, один из бывших друзей — это, конечно, Репетилов, который повторяет всё за всеми. Ощущение, что Чацкий предан друзьями. Ну, будем считать, что Розенкранц и Гильденстерн — это Зорич и Репетилов, действительно два по-разному предавших друга. Один закопался в семейную тину, другой превратился в фанфарона, пустышку, болтуна.
Не помню, кажется, Юрским высказана мысль, что это гениальная роль — Репетилов. Её невозможно сыграть плохо. Действительно, монологи Репетилова — это абсолютное чудо. Я помню, как Марцевич его играл. Ну, это была фантастика. Кстати, очень неплохим Чацким был молодой Соломин, игравший именно эту наивность умного, понимаете, вот этот контрапункт. Вот контрапункт, который играл Высоцкий в «Гамлете», — это слабость сильного, неумение сильного плавать в этом вязком болоте. Гениальная роль! Вот в этом и её величие. И в этом величие замысла Любимова. Точно так же и Чацкий — глупость умного, понимаете, наивность умного. Соломин блистательно это играл, но он играл очень молодого Чацкого.
Конечно, Полоний — это Фамусов. Причём если у Шекспира Полоний жалок, то у Грибоедова Фамусов торжествует, совершенно очевидно. Что касается Офелии, которая распространила первый слух о безумии Гамлета и в результате обезумела сама. Мне кажется, довольно интересным развитием судьбы Софьи, если бы так пошло дальше, могло бы быть её сумасшествие. А что ещё остаётся такой девушке, как Софья, в таком доме, как фамусовский? Мне кажется, что замужество за Скалозубом, несомненно, ускорило бы безумие и привело бы её… ну, если не к утоплению, как Офелию, то по крайней мере к затяжной депрессию и, возможно, сумасшествию, что для Офелии как раз нормально.
И разумеется, вот что здесь особенно симптоматично, особенно интересно? Это отсутствие Клавдия. Понимаете, вот в этом мире Клавдий не нужен, потому что они сами абсолютно добровольно отстраиваются в такую историю. Ни Гертруды, ни Клавдия… Ну, роль Гертруды, может быть, как-то запоздало изображает упоминаемая Фамусовым матушка-императрица, но это, конечно, не так. На самом деле в этом мире Клавдий не нужен, потому что все придворные, вот эти…
Старух зловещих, стариков,
Дряхлеющих над выдумками, вздором, —
Безумным вы меня ославили всем хором.