И вот Гамсун времён «Плодов земли» — это уже, конечно, Гамсун-консерватор. Пишет он превосходно, никто не спорит, но тем не менее сам пафос этой книги — это пафос утверждения корней и основ в противоречие, в противовес будущему. Это то, с чего обычно начинается фашизм — с культа архаики. Ну и конечно, с недоверия к женственному и с превознесения маскулинных добродетелей. Это тоже довольно частая вещь.
В какой степени «Голод» ещё выражает гамсуновское мировоззрение? Понимаете, конечно, «Голод» — это не более чем метафора. Хотя, разумеется, это описание реального опыта, который он действительно переживал и был им потрясён. Человек, доведённый до крайней степени нищеты, человек, который с голоду сосёт сосновую щепку, — это, конечно, выдающееся прежде всего художественное переживание, поразительный текст. Но здесь имеется в виду ещё и голод человека, который страшно одинок, который мучительно тоскует, мучительно голодает, не находя среды, не находя ничего, что было бы ему по-настоящему интересно и созвучно.
И в этом смысле любопытно, я думаю, было бы сравнение романа «Голод» с новеллой Кафки «Голодарь». Кафка здесь не случайно возникает, потому что это тот же модернистский конфликт, в общем. Понимаете, вот в мире Кафки, например, женщина, наоборот, является всё-таки (ну, сравните «Письма к Милене» и «Письма к отцу») носителем доброты, свободы, понимания, мягкости, сострадания — то есть вот каких-то эмпатических вещей. А жестокий мир отца страшно ограничивает их.
Так вот, новелла «Голодарь» — очень точное произведение. Там же, если вы помните, голодарь только потому голодает, что не находит пищи себе по вкусу, не находит пищи, которая была бы хоть в какой-то степени ему по нраву. И в этом смысле голод, конечно, точно такая же метафора. Это, да, безусловно, модернистская трагедия — трагедия человека, который оказался отъединён и от корней, и от современников, которые страдают в одиночестве и голодают по милосердию. Это довольно такая естественная вещь.
Вот здесь тоже ещё вопрос от женщины, которая называет себя Клара Газуль. Приятный псевдоним. Всегда приятно, когда человек читал Мериме. И говорит: «Моя преподавательница философии со мной спорит, потому что, по её мнению, прогресса в искусстве нет, а есть торжество техники и духа коммерции, а с этим совершенно непонятно что делать сейчас. В общем, кто из нас прав?»
Понимаете, я, конечно, не могу вступать в спор с преподавателем философии, потому что я в этой как раз дисциплине не силён. Но одно я могу сказать совершенно точно: вопросы о том, как всё вырождается в современности, они всегда свидетельствуют о некоторой слабости, ну, о страхе перед этой современностью. Разумеется, прогресс в искусстве есть. Это новые нарративные техники, более богатые. Ну, в частности сетевая культура подарила нам сетевую литературу — не ту, которая живёт в Сети, а ту, которая композиционно строится по сетевым признакам, принципам. И конечно, композиция очень многих замечательных фильмов и книг была бы немыслима без культуры ссылки, референции. Естественно, прогресс есть и в модернистском повествовании — всё более богатом, всё более сложном. И нарративные техники, естественно, очень сильно меняются.
Да и потом, знаете, не стал бы я так уж радикально осуждать и современный массовый кинематограф. Вот у меня случилось тут посмотреть в связи с перелётами несколько недавних и очень хороших фильмов, ну, в частности «Закон ночи» (или в буквальном переводе «Ночная жизнь»), афлековская картина — сложная, умная и ставящая в массовом абсолютно жанре, в такой гангстерской драме великие вопросы. Во всяком случае тот эпизод, когда там мафиози в 33-м году заходит в кино и смотрит нацистскую хронику, что вот такова альтернатива мафиозной культуре и жизни, — это довольно забавные вопросы выдвигает перед зрителем.