На сцене я жизнью живу настоящей,
Мне светит в лицо оживляющий луч.
А там, за кулисами — маленький ящик,
В который меня запирают на ключ!
По ниточке, по ниточке
Ходить я не желаю!
Отныне я, отныне я,
Отныне я — живая!
Я помню, как Марыля Родович, захлёбываясь от смеха, мне рассказывала об этой истории.
Так вот, восставшая кукла — кукла, которая больше не хочет ходить по ниточке, — это для XX века сюжет в ряду восставших вещей. Очень часто восстают либо овощи, как в «Чиполлино», либо куклы, как в «Буратино» или как в случае с Суок, либо роботы, вещи, машины (это мы наблюдаем у Стивена Кинга, например, в «Грузовиках» и так далее). Вот это восстание вещей, восстание инструментов, конечно, несёт в себе глубокую метафору социального протеста как такового.
Обратите внимание, что и революция в стране Трёх Толстяков наступила после того, как ожила волшебная девочка Суок, как Суок притворилась куклой наследника Тутти. И сам наследник Тутти именно после того перешёл на сторону добра, как его кукла всё ему объяснила. Это на самом деле довольно глубокая мысль. И все эти восстания всегда (что важно) увенчиваются успехом. Действительно, в какой-то момент актёрам надоело быть крепостными, в какой-то момент кукле надоело быть только куклой. Посмотрите, ведь и «Буратино» — история о том же самом, только там хеппи-энд очень относительный. Там все эти куклы волшебным образом перенеслись в собственный театр, в театр «Молния». А где гарантия, что в этом театре не будет угнетения? Понимаете, где гарантия, что в «Слепой красавице» после того, как герои… артисты крепостного театра восстанут, где гарантия, что эта свобода не убьёт сам по себе феномен театра? Ведь театр — это всегда нечто крепостное. В театре всегда есть крепостная дисциплина. И именно эту проблему, судя по всему, Пастернак собирался поставить во главу угла в пьесе: как соотносится культура и свобода?
И кстати говоря, Суок после того, как она перестала быть куклой, вопрос: нужна ли она будет наследнику Тутти в своём новом качестве? Потому что не будем забывать, что наследник Тутти — он всё-таки наследник Трёх Толстяков. Может быть, он любил куклу. А с девочкой, может быть, у него и не сложится. И кстати, обратите внимание, что фигура перевербованного наследника, видимо, как-то тоже наглухо закреплена в этом сюжете. Сравните, скажем, наследника Тутти с наследником Вишенкой.
Тут у нас с Мишей Визелем, замечательным переводчиком с итальянского, давно уже вышел принципиальный спор: читал ли Джанни Родари «Трёх толстяков»? Потому что уж очень много совпадений. И конечно, Вишенка и Тутти — это абсолютно тот же персонаж. Ну, так у Визеля получается, что мог и не читать. Скорее всего, даже не читал. Хотя, с моей точки зрения, мог смотреть по крайней мере спектакль, в Италию привозимый.
Вот интересный очень вопрос: «Что делать, если в 50 лет ты наконец поняла, что твоя мать — энергетический вампир, всю жизнь пивший из тебя кровь и продолжающий это делать? Ей сейчас 75».
Понимаете, вот в вашем вопросе, к сожалению… Простите меня. Наверное, мне не следовало бы это говорить, но в вашем вопросе мне видится довольно распространённая патология. Я очень часто встречал такое отношение к родителям у людей, которые слишком долго с ними прожили, которые не завели своей семьи, которые теперь обвиняют матерей во всех смертных грехах. Я считаю, что это очень опасная патология.
Во-первых, вот прежде всего, во-первых, называть мать энергетическим вампиром уже не совсем корректно. Во-вторых, термин «энергетический вампир» вообще, как вы понимаете, несерьёзен во всех отношениях. И в-третьих, что мне здесь представляется самым главным и, может быть, самым опасным? Вы спросите себя, на основании чего вы делаете такой вывод. Это, мне кажется, просто определённый род душевного уродства, возникающий слишком часто, если вы вовремя не откололись от родителей. То есть родителей надо любить, их надо поддерживать, это очевидно. Но надо ли жить рядом с ними? Вот это вопрос достаточно серьёзный.
Понимаете, я очень часто наблюдал ситуацию, которая лучше всего описана в пьесе Петрушевской «Бифем». Там довольно жестокая ситуация — там две головы на одном теле. Там, спасая таким образом дочь, мать как бы жертвует своим телом, они присоединяет её к себе. И эти две головы там дико друг друга ненавидят. Это печальная проблема. Но для меня совершенно очевидно, что эта жестокая метафора оправдана. Посмотрите, какое количество коммунальных страстей, диких каких-то, страшных, болезненных, искривлённых отношений возникает там, где человек слишком долго живёт с родителями.