Поэтому мне кажется, что… Ну, что я могу вам посоветовать? Прежде всего забудьте мрачный термин «энергетический вампир» и больше никогда его не употребляйте. А во-вторых, пожалуйста, попытайтесь всё-таки выбраться из-под влияния матери и пожить собственной жизнью, чтобы вы только в собственных неудачах могли винить себя, а не кого-то другого.
Бывают ли вообще энергетические вампиры? Ну, наверное, энергетический вампир — это зануда просто, это человек, который занудством своим мешает вам заниматься вашими делами. Но он не вампир, он просто дурак. Ну, есть, конечно, масса способов от вампира всегда отделаться. Понимаете, я всегда подчёркиваю, что конфликт необязательно провоцировать, его можно избегать. Если в вашей жизни завёлся зануда, вы всегда можете от него убежать. Не надо с ним бороться, не надо его перевоспитывать, переделывать. Вообще надо меньше общаться с людьми (мой вам совет), потому что среди них очень много зануд, дураков, авторитариев. Зачем общаться всё время? Можно сидеть самому и делать своё дело, и минимизировать контакты. Это признак духовной зрелости, когда вам мало кто нужен. А иначе, конечно, вы будете окружены энергетическими вампирами.
Я вот смотрю, как человек рассказывает мне иногда о своей глупой подруге, а сам без неё не может обходиться. Причём эта подруга — главная цель, главный смысл её жизни. И он всё время рассказывает, какая она дура. Ну, это… Слушайте, зачем с дураками-то общаться? Или тогда признайте себе, что вы сами недостаточны для себя, что вам необходимы эти дураки.
«Расскажите об эволюции метафизической мысли в советской поэзии семидесятых годов».
Вадим дорогой, если бы в советской поэзии семидесятых годов была метафизическая мысль, она бы, эта поэзия, может быть, выстрелила в восьмидесятые и девяностые годы. Но, к сожалению, она деградировала резко. Советская поэзия была очень бедна по части метафизики. Вот вы дальше тут спрашиваете: «Тот же вопрос, касающийся конкретно Роберта Рождественского. Есть ли метафизика? И вообще имела ли место?»
Да она не имела там места! Понимаете, Роберт Рождественский был хорошим советским поэтом. Звёзд с неба, конечно, не хватал, но у него были замечательные стихи. Я его очень любил, когда мне было лет двенадцать. Но, конечно, метафизику какую-то там искать смешно, потому что как раз из всех шестидесятников он был к этому наименее склонен. Проблема Бога волновала, кажется, одного Вознесенского в силу его священнических корней. И у него действительно есть замечательные религиозные тексты — ну, например, «Андрей Полисадов». Но мне очень трудно опять-таки у Вознесенского проследить такую серьёзную трагическую метафизическую проблематику: поиски Бога, богооправдания, какие-то моральные последние вопросы. Это если где и было, то у Окуджавы, и то очень редко. А так вообще советская поэзия семидесятых-восьмидесятых годов, даже почвенная поэзия, она совсем не метафизична.
Скажем так, некоторая боль, фантомная боль на этом месте ощущается у Олега Чухонцева, в частности в «Однофамильце» или в замечательной поэме «Пробуждение», которую я считаю одной из вершин Чухонцева. Но, в принципе, большая беда советской поэзии и русской поэзии в целом заключается в том, что метафизическая линия представлена в ней очень бледно. Кого мы можем назвать? Можем назвать Заболоцкого, наверное. Можем — Тарковского. Ну, конечно, в меньшей степени, но некоторые стихи, скажем, из «Пушкинских эпиграфов», из сборника «Перед снегом». Некоторые, может быть, они наводят на мысль о каком-то метафизическом вопрошании.
В целом же у меня есть грустное ощущение, что советская поэзия, русская поэзия в целом метафизической школы не имела. То есть разговоры о мировоззрении, о мировоззренческой проблематике, о мировоззренческих абстракциях всякого рода — они этой литературе довольно чужды. Вот почему — я не знаю. Может быть, знаете, потому, что всё время реальность слишком лезла в окно. Хорошо было Джону Донну, который мог себе позволить размышлять о метафизических проблемах. А когда ты живёшь в Советском Союзе, где социальные проблемы всё время лезут тебе в глаза, да и само выживание представляется проблематичным, и с унижениями ты сталкиваешься на каждом шагу, наверное, получается тот же парадокс, который можно извлечь, скажем, из сравнения Некрасова с Бодлером. Они же практически одновременно родились и развивались очень сходно, и в эстетике безобразного работали одинаково. Но там, где у Бодлера «Цветы зла», там у Некрасова, к сожалению, всё-таки преобладает… ну, может быть, и к счастью, не знаю, но преобладает проблематика социальная. Потому что российские «цветы зла» — они лезли из каждого палисадника в глаза, и они не имели никакого отношения ни к эротике, ни к теме смерти, они были в повседневных бытовых унижениях, кошмарных. Это, наверное, сделало русскую поэзию менее метафизичной.