Ну, Белинский — просто лучший русский литературный критик своей эпохи. И тут важно не то, что он новатор, а то, что он прекрасно умеет разбирать текст. Он, во-первых, человек очень остроумный, прежде всего. Его разборы, такие как, скажем, разборы гоголевских «Выбранных писем», они всегда отличаются замечательным умением подобрать цитаты (хотя он, пожалуй, несколько ими злоупотребляет), ну и конечно, высмеять он умеет как мало кто.
У Белинского был как у критика, понимаете, один только реальный недостаток, как мне представляется: он несколько недооценивал фантастику. Он писал: «Фантастическое в наше время может иметь место только в домах умалишённых», — пишет он в своей статье «Взгляд на русскую литературу», кажется, 1846-го года, не уверен. Это там, где он разбирает «Дневника»… «Двойника» Достоевского. У Достоевского есть два, на мой взгляд, великих текста — «Двойник» и «Дневник». Сам Достоевский утверждал, что важнее идеи «Двойника» он ничего в литературе не проводил. Это идея, которая впоследствии, если вы помните, так интересно была разобрана у Маканина в «Ключарёве и Алимушкине». Помните, там… Ну, как это так сказать? Что у каждого неудачника есть счастливый двойник, который за его счёт жирует. Вот есть один господин Голядкин, неудачный. А есть другой господин Голядкин, который постепенно вытесняет его из жизни. Блестящая мысль, во всяком случае дающая великие фабульные возможности. Белинский посмеялся над этим.
Посмеялся он и над «Хозяйкой», замечательной повестью. Он говорит, что «в ней сверкают яркие искры большого таланта, но сверкают они в такой густой темноте, что ничего не дают рассмотреть». И «Господин Прохарчин», и «Хозяйка», и «Слабое сердце», и «Неточка Незванова», весь доарестный Достоевский — это великие возможности, великие обещания. Мне кажется, что Достоевского переломила каторга и вызвала у него нечто вроде стокгольмского синдрома. А Достоевский до каторги — это писатель подлинно великий, великих обещаний.
Вот Белинский после «Бедных людей», довольно вторичных, ничего уже в нём не разглядел. Но во всяком случае Белинский, разбирающий «Онегина», Белинский, пишущий о «Годунове», Белинский, пишущий о «Герое нашего времени», — это критик первого разряда. К нему надо прислушиваться. Ну, определённый культ Белинского, понятное дело, почему мне присущ. Потому что всё-таки мать моя — выпускница МГПИ тогда, а ныне МПГУ. А Головенченко как раз, их ректор, он же собственно был главный специалист по Белинскому, и именно поэтому и дома у нас знаменитый трёхтомник под его редакцией. И Ким — выпускник того же вуза и того даже курса. Это всё люди, для которых Белинский — важный автор. Ну, вот так их воспитывали.
Я тоже считаю, что Белинский, во всяком случае чтение Белинского — это для молодого критика хорошая школа. В России было два критика, писавших интересно: Белинский и Писарев. Причём Писарева я ставлю выше. Ну, конечно, мне скажут: «А как же Аполлон Григорьев?» Аполлон Григорьев — замечательный критик и писатель, но всё-таки это, понимаете ли, не столько критика, а сколько лирика. Это не разборы. Гениальным критиком был Иннокентий Анненский, автор «Книги отражений», да, но дорог он нам не этим.
«Обломова, погрязшего в пшеницынской требухе, полагается пожалеть, а Кирсанову, получившему виолончель и Фенечку, позавидовать. Вопрос только в том, где для вас метафизическая разница? Допустим, Фенечка — это награда за доброе сердце и простоту. Но чем же тогда Пшеницына не награда за то же самое?»
Маша дорогая, это как раз правильно поставленный вопрос. Но обратите внимание, что Гончаров и Тургенев — антагонисты. В конце концов, Гончаров сошёл с ума на ненависти к Тургеневу и, думаю, на зависти к нему, потому что у него в «Необыкновенной истории» (вот в этом очерке, где он рассказывает якобы о плагиате «Дворянского гнезда» из ненаписанного ещё тогда «Обрыва»), там чувствуется патология, чувствуется ненависть, конечно, болезненная, абсолютно.
И вообще надо сказать, что у больных людей здоровые всегда вызывают ненависть. Вот два самых больных человека в русской литературе — это Достоевский и Гончаров. И оба они так люто ненавидели Тургенева, что просто вот кушать не могли! Мне кажется, что Тургенев, которого я люблю очень, он действительно в русской литературе один из самых свежих, здоровых, умных, ясных голосов, классический пример душевно здорового человека, ну и очень одарённого, конечно, тонкого, со вкусом замечательным.
Понимаете, разница между Фенечкой и Пшеницыной огромная. Фенечка — это свежее молодое чувство, свежая молодая женщина (свежесть там всё время подчёркивается), а Пшеницына — это засасывающая вас требуха мира. Уютно жить с Пшеницыной, никто не спорит, но Пшеницына — это мир мещанства, мир пресловутой стабильности. Она добрая, нет разговоров, но именно у неё Обломов умирает от ожирения сердца. Это очень важная метафора: что ест Обломов до Пшеницыной и что после. Метафизика еды в «Обломове» — это замечательная тема. Всё это белое мясо, виноград, утончённые всякие соусы у Обломова поначалу — и Обломов, который ест пирог с требухой и поглощается этой требухой в финале. Это довольно трагическая история.