Понимаете, Георгий, это не так однозначно. «До трёх раз убеждай, а потом отвращайся», — есть такая формула у одного из святых отцов. Не всякий спор хорош и не во всяком споре рождается истина. Беда в том, что сторонники Русского мира вообще в дискуссии не заинтересованы. Конечно, они не выдерживают дискуссии с либералами, потому что, во-первых, они не знают, что такое «либерал». А во-вторых, они выступают не против либерализма, а против здравого смысла. Потому что изоляционизм, централизация, культ запрета, культ смерти — это всё абсолютно обречённые вещи.
Понимаете, когда сегодня говорят о традиции и консерватизме, то это почти всегда ур-фашизм, по определению Эко из книги «Вечный фашизм». А четыре точки, четыре лапы, на которых стоит этот зверь, — это эклектика, архаика, культ смерти и, соответственно, четвёртая точка — это ксенофобия, антисемитизм, неважно. Это может быть страх перед исламом, это может быть страх перед любым пришельцем, это может быть ужас перед инопланетянином, неважно. Всегда изоляционизм порождает ксенофобию. Все эти четыре точки — они абсолютно уязвимы. И конечно, тут не о чем говорить.
Люди спорят ведь не о своих принципах, принципы им не важны; они защищают те состояния, которые им эти принципы способны дать. А в данном случае состояние такое налицо — это такой действительно экстатический восторг при лобзании вертикали. Да, это очень многим знакомо. Мало ли людей впадают в такой восторг. Слушайте, я знал абсолютно здравых, умных, талантливых людей, которые при виде президента или даже его пресс-секретаря ну цепенели просто от своей допущенности! Поэтому, конечно, люди защищают не взгляды и не принципы. И никого вы не переубедите. Он защищает те очень приятные для него состояния, которые ему даёт вот эта принадлежность к Русскому миру.
Нужны ли такие дискуссии? Вот Пастухов справедливо пишет, что вся Франция была покрыта дискуссионными клубами — и наверное, в результате этого и произошло Просвещение, а впоследствии и Французская революция. Но мне как человеку, бесконечно уставшему от всякого рода бессмысленной болтовни, мне не кажется, что в этих дискуссиях есть какая-то польза. Мне кажется, что польза есть в следовании своим убеждениям, а не в их, так сказать, обсуждении.
«Согласен, что Томас Манн копнул недостаточно глубоко (имеется в виду — в «Докторе Фаустусе»). В Древнеримской империи ко времени правления Константина культурный капитал ядра империи естественным образом достиг уровня соответствующего христианской надстройке. Таким же естественным образом христианская надстройка появилась, например, в Англии. Христианизация же воинственных немецких племён произошла насильственным путём, связанным с их военным поражением. Нацизм — не более чем языческая Контрреформация».
Юра, ну так глубоко я копать бы всё же не стал, но в одном я с вами, безусловно, солидарен: нацизм — это реванш язычества. Все разговоры о том, что «с нами Бог», они заставляют спросить: какой Бог? С вами Вотан. Поэтому антихристианская сущность нацизма для меня совершенно очевидна, и языческая его природа — тоже.
Вот почему я воздержался бы от разговоров о языческой сути сталинизма, например. Я думаю, что сталинизм по природе своей вообще нерелигиозен, или во всяком случае сталинистская архаика имела другие корни. Но режим нацизма — это режим стопроцентно, преимущественно языческий с языческими жестокими культами, с языческой мистикой. Христианство ведь вообще к мистике, так сказать, ну не очень доброжелательно относится. Христианская мистика — это почти оксюморон. А фашизм — это, да, древняя мистическая такая сила, древний зверь. Другое дело — понимаете, для того чтобы этот зверь возник, нужно было на протяжении 20 лет нацию одурять, оглуплять систематически. Язычество ведь всё-таки рассчитано на людей одиннадцатого и даже раньше, людей девятого, восьмого века. Чтобы ввергнуть страну в это состояние, надо было хорошо поработать.
«Насколько уместно, на ваш взгляд, связывать образ Фриды в «Мастере и Маргарите» с образом Фриды из «Замка»?»
Господи, да никакого нет отношения! Во-первых, он вряд ли читал «Замок». Насколько я знаю, он по-французски читал с трудом, Мольера когда осваивал, а уж немецкого не знал вовсе. Он мог прочесть Кафку по-английски, как Ахматова, но никаких сведений об англоязычных каких-то чтениях Булгакова у меня тоже нет. Откуда Булгакову было читать «Замок»? Он понятия не имел о Кафке, мне кажется. Кроме того, Фрида там просто для того, чтобы не называть её Гретхен, что было бы дурновкусно. А история её — это классическая история Гретхен, это второй лик Маргариты. Почему она названа Фридой? Ну, наверное, потому, что он знал сравнительно мало немецких имён и не очень сильно ими интересовался. Но, по-моему, никакого сходства между этими героинями нет. Ну, кроме, может быть, одного: они обе очень чувственные и обе пострадали за свою любовь.