«Как вы думаете, насколько состоятельна версия о том, что «Мертвец» Джармуша посвящён битникам — Берроузу, Гинзбергу? Ведь Берроуз застрелил жену в стиле Вильгельма Телля. В фильме есть продавщица Телль. А у Блейка есть стихотворение «К Телль». И ещё история с поножовщиной, когда труп сбросили в Гудзон, а Берроуз потом написал «И бегемоты сварились в бассейнах». Это теория Гершовица».
Знаете, правильно сказала когда-то Наташа Сиривли, что «Мертвец» вызвал взрыв критической мысли. И это всегда бывает с фильмами, которые будоражат, а чем будоражат — непонятно. Влияние битников Джармуш, безусловно, испытал, но конкретных отсылок к судьбе Вильгельма Телля или Берроуза, или, не дай бог, к тематике Гинзберга я никаких здесь не вижу. Я думаю, что и Блейком, Уильямом Блейком героя зовут только потому, что, может быть, Блейк, его визионерская поэзия нравится Джармушу.
На самом деле в «Мертвеце» никаких особенных смыслов нет. Это прелестная кинематографическая стилизация, гениальный фильм. Из него вырос, я думаю, весь Балабанов поздний. Да из него вообще всё выросло. Но стиль «Мертвеца», загадочность «Мертвеца», его прелестные какие-то аллюзии литературные — это всё так произвольно и так забавно, и настолько явно провоцирует зрителя, что я бы на эти провокации не вёлся. Просто насладитесь изящной притчей, но не ищите в ней сверхглубоких смыслов, потому что в «Мертвеце» главное — настроение. Это всё, мне кажется, размышления о том, что ждёт человека после смерти. А после смерти происходит вот такое — такой лёгкий абсурд, в котором человек беспрерывно вновь и вновь переживает по-разному обстоятельства своего умирания. Мне кажется, что Депп сыграл там свою лучшую роль, потому что он и есть такой человек не отсюда. Это фильм о загробном странствии, который кончается растворением личности вот в этом бесконечном озере в конце. Это финал оптимальный. И искать здесь каких-то намёков не надо. Иногда кино нужно, чтобы вызывать чувства.
А мы услышимся через три минуты.
РЕКЛАМА
― Ну, четвёртая четверть. И мы поговорим о двух произведениях, о которых меня спросили: сначала о Шарле де Костере, ну и впоследствии — о «Репетиции оркестра» Феллини.
Мне вообще кажется, что лучшая книга, написанная в Европе (осторожно скажу — в Европе, хотя думаю, что и в мире) в XIX веке, — это «Легенда об Уленшпигеле» — роман, который я люблю больше «Войны и мира», больше всей русской классики, больше даже любимого моего Тургенева. Ну, понятное дело, просто тут биографические факторы вступают. Я прочёл «Уленшпигеля», когда мне было семь-восемь лет, и с тех пор перечитываю каждый год. Подчёркиваю, что читать «Уленшпигеля» надо лучше бы всего в оригинале, но тут мои способности недостаточны. Значит, надо читать в переводе Горнфельда. Перевод Любимова, на мой взгляд, слабый. Хотя это — ну что говорить? — блистательный переводчик, но «Уленшпигель» у него не пошёл.
В чём, на мой взгляд, величие удивительной этой книги? Простите мне периодическое покашливание, но во время московского урагана я был как раз в Москве, и резкое падение температуры, видимо, спровоцировало какие-то хотя и незначительные, но бронхитные эффекты. К следующему разу уже всё будет прекрасно. Вообще тяжело быть человеком, который никогда ничем не болеет — никто тебя не пожалеет! Но с другой стороны, хорошо — никто и не позлорадствует.
Так вот, возвращаясь к «Уленшпигелю». Мне кажется, что де Костер сделал чудо: он написал в XIX веке роман сравнимый по масштабу с «Гаргантюа и Пантагрюэлем». Почему собственно именно в XIX веке это такое чудо? Потому что «Уленшпигель» проникнут мистическим ощущением мира, уже почти утраченным, впоследствии утраченным в результате Нового времени, в результате эпохи Просвещения. Эта книга написана, как будто Просвещения не было. Её потрясающая стилистическая свобода, богатство, разнообразие, её поэтичность, её отвага, отвага в прикосновении вот именно к последним вопросам и главным темам бытия, она резко отличает её от всего, что пишется в это время.