Понимаете, чтобы понять, где гений, а где талант, сравните вы «Уленшпигеля» с «Кола Брюньоном» Роллана. Ведь «Кола Брюньон» — это тоже попытка написать такую книгу XV–XVI веков, это попытка написать крестьянина эпохи Возрождения или, может быть, даже до Возрождения; это попытка написать настоящего француза, каким он рисуется Роллану. Ну, Ромен Роллан — талантливый, конечно, человек, гуманист, демократ, и у него получился «Кола Брюньон». А вот у де Костера получился дикий, во многих отношениях циничный, страшный, кровавый, праздничный «Уленшпигель».
Конечно, Уленшпигель — христологическая фигура. И у него здесь налицо все приметы: и такой странствующий трикстер, чудеса делает; проблемы с отцом, понятное дело — ну, именно потому, что мёртвый отец, призрак отца преследует его всегда, такая гамлетовская тема. «Пепел Клааса стучит в моё сердце», — это фраза, которую знают даже те, кто ничего об Уленшпигеле не слышал. И конечно, рядом с таким героем не может быть женщины, поэтому Неле всегда где-то ждёт. Сооткин (мать), Катлина (колдунья) и Неле — вот три пронзительных, невероятной силы женских образа. Неле — всегда «сердце Фландрии», но она всегда где-то далеко. Уленшпигель странствует, а она всегда ожидает. Ну и конечно, образ придурковатого друга, такого первого и единственного апостола — Ламме. Всегда с ним Ламме, «брюхо Фландрии».
Мне кажется, что делать из Уленшпигеля народного героя, просто героя освобождения фламандского народа от испанского владычества было бы несколько узко. Здесь дело, конечно, в том, что Уленшпигель именно мистический персонаж, который ищет Семерых. А вот Семеро — это достаточно ключевая, достаточно малоисследованная тема, к сожалению. Ведь он ищет на самом деле способы, как из семи смертных грехов сделать семь главных добродетелей. А происходит это очень просто. И здесь, конечно, великое провидение Костера, великая его мысль.
Мы вот всё спрашиваем: а откуда в России, если что-то в ней произойдёт, откуда в ней вообще возьмётся добро, когда сегодня в ней столько зла? А вот проблема в том, что та волшебная палочка, которая преобразует семь смертных грехов в семь добродетелей, — это и есть свобода. Как только исчезнет угнетение, как только исчезнет страх (а это главное), семь смертных грехов немедленно преобразятся. «Отыщи Семерых и заветный пояс их». Это очень хорошо организованная (кстати, такая именно триллерная, наверное, черта), хорошо организованная черта сюжета. На всех путях Уленшпигель слышит совет — найти Семерых. И он никогда не понимает, кто эти Семеро, пока ему не становится ясно, что это те семь главных черт человеческой натуры, которые в зависимости от обстановки бывают либо дурными, либо добрыми. Вот это замечательное открытие Костера, что люди на самом деле магически меняются в зависимости от того, в свободе они живут или в несвободе.
В романе у Уленшпигеля есть страшный чёрный двойник — это Филипп Испанский. И он тоже, как и Уленшпигель, умён, но он никогда не смеялся. Помните, там замечательно организована вот эта рефренативная глава с постоянным повторением «но он не смеялся». Филипп не умеет смеяться, ему просто не знакомо это состояние. А так-то, в общем, он ровесник Уленшпигеля. И обратите внимание: он родился в один день с Уленшпигелем. Он действительно его такой Вильям Вильсон, его роковой двойник, рядом с ним шествующий по жизни. И у него есть многие уленшпигелевские черты: он тоже умён, он тоже в своём роде циник, он тоже обладает некоей харизмой, но дьявольской, чёрной харизмой, он жесток патологически.
И вот вся-то разница в том, что Уленшпигель и Филипп — такие же двойники, как семь смертных грехов и семь добродетелей. Всё зависит от того, насколько человеку присуща свобода и насмешка, насколько он способен к свободе и иронии. Вот то, что человек мгновенно меняется, попадая в другую среду и, если угодно, в другой климат моральный — это замечательное открытие де Костера. Ведь правда, каким ужасом была Фландрия под этим испанским владычеством и какой свободной и счастливой она станет, как только появится Оранский. Понимаете, вот Вильгельм Оранский надолго стал символом Оранжевой революции, конечно, но именно в Вильгельме Оранском есть те черты, за которыми можно пойти. И поэтому Уленшпигель выбирает вот этот путь.
Уленшпигель же сам по себе, конечно, не революционер. Уленшпигель — он вождь гёзов именно потому, что гёзам присуща ненависть к этому тёмному, угнетающему, страшному миру. И вся революция Уленшпигеля — это исключительно революция человеческого духа, который свободен в своих исканиях. В этом смысле, конечно, попытки отыскать у де Костера какие-то националистические или социальные смыслы совершенно не нужны. Свободен тот, кто ищет. Свободен тот, кто странствует. И самое привлекательное в гёзах — это то, что они не сидят на месте. Они странствуют, ищут, открывают, думают. Это именно как раз такая революция духа, как она там описана.