Я уже не говорю о том (а вот об этом, наверное, и надо сказать подробно), что прежде всего «Уленшпигель» гениально написан. Уже в «Брабантских легендах», в первой костеровской книге, очень отчётливо видно его стилистическое и фабульное мастерство. Он… Вот что присуще Средневековью? И в этом смысле он наследник, конечно, лучших традиций Средневековья. Он не боится ужасного. У него очень много грубости, крови, смерти. Он если у кого и учился напрямую, то у Вийона. И конечно, вот это важная довольно мысль: его Уленшпигель — это Вийон, это странствующий поэт. Очень много из того, о чём говорит у него Уленшпигель, о чём он поёт, о чём он догадывается, — это волшебное преображение именно вийоновской тематики. И много очень баллад вийоновских, их антураж легко узнаётся и в речах Уленшпигеля, и во всём этом пафосе трактирной свободы, насыщения, пития.
Кстати, именно меню Уленшпигеля для меня на долгие годы определило собственные мои кулинарные пристрастия. Ну, представляете себе — ребёнок в семь лет прочёл «Уленшпигеля». Ну, естественно, что он всю жизнь потом будет любить кровяную колбасу. И я тоже, в общем, везде, где вижу чёрную и белую колбасу, я прихожу от этого в восторг. Помните, там: «Старуха подала теперь белую колбасу. «Чёрная была вкуснее, — заметил Уленшпигель». Яичница. Вот эти доппель… забыл, как они там называются, двойное это пиво. И замечательные вот эти мечты Ламме Гудзака о том, что он бы сейчас съел.
Мне кажется, что средневековый пафос, эта средневековая карнавальная традиция, если вспомнить Бахтина, насмешка над сакральным в абсолютно тёмные века, конечно, пришла из великой французской традиции, но в наибольшей степени из Вийона и Рабле. Я думаю, что Костер сумел не просто стилизоваться, а он сумел проникнуть в этот дух, понять его, ну, потому что он вообще был прежде всего историк и фольклорист.
Вот «Уленшпигель» в России так и не был написан. Единственная попытка написать русского «Уленшпигеля» — это Михаил Успенский с его «Жихарем». Это такая немного вельтмановская тоже попытка написать на фольклорном материале фантастику. Мне кажется, как раз Успенский очень похожий внешне на де Костера — внешне такой же вечно краснощёкий весельчак, насмешник с глубоко трагической душой, тоже очень мало проживший. Я думаю, Успенский как раз и пытался сделать то, чего в русской традиции так и не было сделано, — создать национального героя, который в русских былинах всё-таки недосоздан. Это создание национального эпоса с огромным запозданием.
И де Костер сумел создать для Фландрии такой национальной эпос, потому что это удивительное сочетание грубого и жестокого, удивительная на самом деле, высокая метафизическая культура, удивительно кровавый текст и при этом праздничный. Вот это сочетание Средневековья, утончённости и грубости, и жестокости, и праздничного разгула — то, что можно почувствовать в «Деревенском празднике» Брейгеля — вот это он сумел воссоздать. Воссоздать, конечно, средствами прежде всего стилистическими. Поэтому «Уленшпигель» и был, и остаётся для меня абсолютным чудом стиля.
Ну, теперь пара… Естественно, меня спрашивают, когда это можно читать детям и надо ли читать детям. Да, там много жестокого, много страшного, много пыточных сцен. Но я вам скажу, что детям надо это читать. Потому что если дети не будут этого читать, когда же это тогда читать? Это выдержать может только ребёнок, который это всё ещё воспринимает как сказку. На мой вкус, «Уленшпигеля» надо давать именно семи-девятилетним — прежде всего ещё потому, что это замечательная школа эпоса. Понимаете, человек начинает понимать, как делается эпопея и что в ней такого. Эпос — это великая школа, школа нравственного отношения к жизни, потому что в эпосе вот эти нравственные начала являются в какой-то своей первозданности, в чистоте. Великое дело!
А теперь — что касается «Репетиции оркестра». Этот фильм Феллини — довольно странный, многими любимый, на мой вкус лучший из всего, что он снял. Хотя всё равно я больше люблю «Сладкую жизнь». Но любить — одно, а понимать цену — другое. Это величайшая притча, которая во многом итожит XX век.