Что там происходит? Ну, вы всё помните, конечно, да? Там квазидокументальная картина, репетирует оркестр, расспрашивают музыкантов. А потом в оркестре… Сначала они начинают раздеваться, потому что музыканты устают. Режиссёр требует от них слишком большого темпа — им жарко, они потеют. Кто-то снимает фрак, кто-то наконец раздевается догола. А потом им надоедает режиссёрская диктатура, и они кричат: «Мы — оркестр террора! На мыло дирижёра!» Начинают писать на стенах. Здание начинает рушиться. Влетает вот этот шар, чугунная баба, которая разрушает всё.
А потом на руинах звучит музыка, потому что режиссёр говорит: «Всё-таки всё, что у нас есть — это ноты. Нам надо цепляться на ноты. Всё сначала, господа! Всё снова!» А потом, когда они один раз сыграли замечательный галоп Нино Рота, он уже со своими немецкими интонациями (это немецкий актёр Баас) говорит: «Всё сначала! Это вообще не музыка, это какая-то какофония». И с абсолютно таким немецким лающим акцентом заставляет их играть заново — и на этом фильм кончается.
Некоторые люди видят в этом намёк на неизбежную диктатуру. Я не вижу. Мне кажется, что никакой диктатурой там не пахнет. А Феллини удивительным образом предсказал то, что начало происходить в мире десять лет спустя. Ведь понимаете, катастрофа Советского Союза случилась не потому, что он был побеждён свободой. Никакая свобода в нём не побеждала. В нём победила энтропия, нормальный такой отказ от творческой и умственной дисциплины. Советский Союз был очень плох во многих отношениях, но убило его то, что было хуже, чем он. Советский Союз не проиграл, он разрушился, а это совсем другое. Он был побеждён не новой эпохой и не новой властью, а он был побеждён в каком-то смысле другой несвободой. Ещё Пастернак ставил вопрос о том, как соотносятся в творчестве свобода и дисциплина. Не свободен поэт, не свободен влюблённый. Об этом много писал Андрей Синявский, кстати. И вот то, что называют свободой в семидесятые годы… Конечно, на Феллини действовал и опыт «Красных бригад», и вообще вся атмосфера Италии тогдашней, и левачество. Это не свобода, это праздность, это отказ от дисциплины художника. А художник, отказавшийся от дисциплины, неспособен ни на что.
Я хочу сказать, что сам Феллини, например, в своих картинах абсолютно непроизволен, он ничуть не анархист. Его картины — это пример железного мастерства, потрясающе точной свинченности. И вот «Репетиция оркестра» — понимаете, это в каком-то смысле то, что нам сегодня предстоит. Вот на вечные вопросы о будущем России я могу ответить по большому счету только одно: нужно немедленно начать с той же цифры, на которой когда-то мы прервались. Я понимаю, что был момент, когда в Советском Союзе действительно возобладал лозунг «Мы маленькие дети, нам хочется гулять». У Советского Союза была перспектива, он мог реформироваться, мог меняться. О том, что он был нереформируемым, говорят сегодня только сторонники пафосной архаики, которым нравится сегодняшняя общая ситуация деградации. Эта деградация была не императивна.
Вот мне очень нравится статья Марка Амусина в четвёртом номере «Невы», где говорится о вариантах развития Русской революции. «Русская революция: варианты», она так и называется. Так вот, у ситуации 85-го года — при всей моей ненависти к отдельным чертам советской жизни — у неё были сценарии развития. Советский Союз восьмидесятых — это не Советский Союз тридцатых или пятидесятых, это совершенно другая страна. И вот это страна, надломившаяся под собственной сложностью. То же самое, что случилось в России Серебряного века, которая тоже от России николаевской отличается очень сильно (от России Николая I, я имею в виду). Тут преемственность весьма относительная. Страна Александра III и Александра II — это две разных страны.
Поэтому я и говорю о том, что нам предстоит возобновить репетицию оркестра. Ну, всё-таки страна — это оркестр, а это не сборище людей, которые, как там, дерутся беспрерывно, выясняют отношения, делятся на партии и занимаются любовью под роялем. Вот в этом смысле Феллини оказался пророчески прав. Тот культ свободы, который мы наблюдали в левой философии семидесятых, был культом бездарности и на самом деле культом распада.
И конечно, сегодня я чувствую себя во многих отношениях как музыкант из этого оркестра, потому что моя деятельность в значительной степени обессмыслена. А для того, чтобы вернуть ей смысл, нужно вернуть ощущение и состояние оркестра. Я не говорю уже о том, что «Репетиция оркестра» — это действительно сложная притча, которую можно толковать множеством разных путей. Мне приходилось читать, например, рецензии о том, что как раз в фильме показан неизбежный в будущем тоталитарный режим, потому что без тоталитаризма не может быть порядка. Я же со своей стороны уверен, что тоталитаризм никогда не означает порядка. Тоталитаризм — это произвол. Образ порядка — это музыка. Неслучайно там главная профессия, главный гид по миру оркестра — это переписчик нот. Понимаете, вот ноты — это та условность, которая отличает человека от зверя. Ноты — сигнальная система. Ноты — это данный нам язык. И помните, там говорит режиссёр… дирижёр (хотя и режиссёр его устами, конечно): «Мы должны цепляться за ноты. Ноты — это всё, что нам дано».