Я очень рад, что «Руси сидящей», которая и без того постоянно находится в контакте с пенитенциарной системой, напомнили, насколько это важная организация. Я очень надеюсь, что ничего ей не сделается, но и ни секунды не верю в объяснения насчёт того, что это касается каких-то третьих лиц. Это касается Оли Романовой и её деятельности. Это касается тех, кто хоть как-то ещё помогает в России арестованным. Не имейте, пожалуйста, никаких иллюзий. Это направлено против них. Иначе это было бы сделано в иной форме. Ну, остаётся понадеяться на то, что в будущей Руси, уже не столь сидящей, будут какие-то другие формы взаимодействия человека и государства, кроме обыска. Хотя, прямо скажем, надежды на это мало, потому что если в течение 700 лет не было иначе, то почему бы вдруг должно это стать?
Я поотвечаю немножко на вопросы. Ну, почему немножко? Собственно, я собираюсь этим заниматься в ближайшие три четверти часа.
Вопрос Андрея:
«Как следует понимать роман Анатоля Франса «Остров пингвинов»?»
Очень приятно, что вы читаете Франса. Вообще один из моих любимых авторов. В особенности, конечно, рассказы, в частности «Прокуратор Иудеи». Ну и «Восстание ангелов» — довольно славный роман. И нравится мне, конечно, «Остров пингвинов», вами упомянутый.
Понимаете, Андрей, в советском литературоведении существовал такой штамп, что это пародийная история Франции. На самом деле, конечно, не только. Это роман, который следует рассматривать, на мой взгляд, в одном ряду с такими антропологическими фантазиями, вообще характерными очень для начала века. Эта тема продолжала волновать людей на протяжении всего XX столетия. Ну, возьмём роман… рассказ Севера Гансовского «День гнева» про этих умных медведей. Дело в том, что тема отличия человека от животного и превращения животного в человека — это одна из главных тем XX века. Достаточно вспомнить «Остров доктора Моро», пророческий роман Уэллса; достаточно в связи с этим вспомнить «Собачье сердце»; конечно, Александра Беляева с «Человеком-амфибией». И вообще Беляев — как наш советский Уэллс — большинство уэллсовских тем перепел под себя и как-то вот слегка их трансформировал под советскую проблематику. Но это вообще очень советский вопрос — разумные животные и так далее.
Естественно, связано это прежде всего с главной проблемой XX века, а именно с возможностью революционным путём изменить массовое сознание. Можно ли превратить массу в осмысленный коллектив? Можно ли превратить угнетённого раба в свободного человека? Какую операцию надо проделать над животным, чтобы оно очеловечилось? Что вообще отличает человека разумного, ответственного за свою судьбу, от раба? Вот над этим вопросом размышляла вся мировая литература XX века. К сожалению, ничего особенно убедительного она на эту тему не придумала. Самая мрачная фантазия содержалась, конечно, в «Острове доктора Моро», где все эти люди, люди-звери, все эти пумы, тигры и так далее, обезьяны, где они, помните, собираются в центре поляны у костра и мрачно скандируют: «Разве мы не люди? Разве мы не люди? Ведь мы знаем закон».
Вот у Франса собственно вся ироническая коллизия в том, что пингвины случайно оказались окрещены. Там такой отец Маэль, которого в замечательной пародии, в этой стилизации жития святых соблазнил дьявол, в его гранитное корыто дал ему парус, и он доплыл до Южного полюса за 30 дней. И там, на Южном полюсе, увидел пингвинов, но, поскольку ему было 98 лет, он по старческой близорукости принял их за людей и решил окрестить.
И вот что делать с окрещёнными пингвинами? На небесах огромный диспут. Там все святые, святая Екатерина, Блаженный Августин и сам Господь не знает, как ему поступить, потому что дать пингвинам бессмертную душу невозможно. Это значило бы пойти против собственного творения, слишком радикально нарушить его законы и вообще допустить, что пингвины могут попасть в рай или в ад. Но под конец он решил их действительно очеловечить, превратить их в людей. Причём людьми вполне они не стали, они остались такими толстенькими, косолапыми, довольно прагматичными.
Это как раз рассматривать надо в одном контексте с беляевскими и уэллсовскими романами и булгаковской фантазией. Дело в том, что, понимаете, ведь они на то и пингвины (вот это намёк на роковое несовершенство человеческой природы), чтобы эгоизм всегда брал верх, чтобы стадное начало (они же привыкли жить в стаде, в стае), чтобы это стайное начало всегда побеждало. И неслучайно в «Острове пингвинов» история человечества описана, как борьба стадности с личностью. Ну, так получается, что стадность побеждает.