«Существует ли аналог русского «Улисса», то есть вообще аналог «Улисса» в России? И каким образом попасть на вашу лекцию по «Улиссу»?»
Лекция по «Улиссу» будет 16-го в Театре Фоменко. Ну, это Bloomsday. Попасть? Элементарно. Вы знаете волшебное слово. Если оно почему-либо не срабатывает, попробуйте меня набрать. Но вообще есть вероятность, что я там буду стоять у входа, и поэтому все желающие попадут. Ну, никогда ещё не так не было, когда кто-либо ушёл обиженным.
Что касается аналога русского «Улисса», то он есть. Одиссея — это такой вообще русский жанр. Сначала это «Мёртвые души», а в XX веке это «Москва — Петушки — такое странствие по водке. Там очень много черт «Улисса» и огромное количество языковых игр, такая карнавально-патетическая структура, религиозные аллюзии, плазма текста, необычайно и богато оркестрованная. Ну, конечно, «Улисс» гораздо больше, чем «Москва — Петушки». Но надо вам сказать — часто и культурный слой, из которого взаимодействует Джойс, гораздо больше. Там десять веков английской литературы, а «Москва — Петушки» — это два столетия российской светской культуры, не более чем.
Но, конечно, «Москва — Петушки» по замыслу своему, по пафосу от «Улисса» ничем не отличается. И больше того скажу: и сам Веничка — это такой же обаятельный трикстер, как Блум. Другое дело, что Блум всё-таки специально сделан евреем, чтобы ещё и масштаб культурного взаимодействия был больше тоже. Для Блума актуальны не только и не столько католические аллюзии, сколько ещё иудейские — тем самым опыт героя как бы расширяется вдвое. А Веничка — это тоже человек многослойный: в нём есть русский писатель, есть советский интеллигент, есть бомж, по крайней мере деклассированный элемент.
Но, конечно, «Москва — Петушки» — вещь в гораздо большей степени пародийная, травестийная. Другое дело, что эта вещь ещё и глубоко трагическая при этом. Понимаете, «Москва — Петушки» — это одно из самых трагических сочинений русской литературы, потому что у Блума-то есть куда вернуться, у него есть Итака; а у Венички нет этой Итаки, и те Петушки, в которые он стремится,— это в огромной степени плод его воображений. И он никогда не приезжает в Петушки, он всегда каким-то образом оказывается мимо.
«Что в «Улитке» означает Лес? Зам в «Улитке» нужен Лес?»
Знаете, Андрей, история написания «Улитки» — это довольно такой забавный в биографии Стругацких, забавный и одновременно очень величественный случай. Когда они, если вы помните, собрались писать «Улитку», у них всё было в порядке с институтской частью, а вот лесную они придумали в последний момент. Они её изобрели уже, когда написан был первый вариант, называвшийся «Беспокойство». «Беспокойство» опубликовано, они любили саму эту повесть. Это талантливая вещь, но они отбросили всё-таки её. Когда Горбовский сидит над Лесом и пытается Лес себе представить… Конечно, без лесной части «Улитка» была бы и неполна и как-то глуповата.
Испытывать беспокойство недостаточно; важно чувствовать, чем оно вызвано. В случае Стругацких беспокойство, вообще главный стимул к написанию «Улитки» — это осознание окончательного разрыва между интеллектуальной частью общества, между, условно говоря, бюрократической его частью, между элитой и собственно массой, которая живёт по каким-то неуправляемым и непостижимым законам. Это чувство, это беспокойство овладело в шестидесятые многими, но выразили его только Стругацкие.
Лично я подозреваю, что Лес — это бессознательная пародия на деревенскую прозу. Деревенская проза уже существовала. Я бы её отсчитывал от яшинских «Рычагов», очень нашумевшего рассказа 56-го года в «Литературной Москве». В общем, понятно было, что русская городская и сельская жизнь пошли по принципиально разным законам, и сопрячь их в рамках одного социума уже нельзя. Тут и Шукшин, который это первым почувствовал, одним из первых. Тут и Абрамов. Да и вообще деревенщики в целом. Вот понимание сельского мира как мира леса, мира, с одной стороны, агрессивного, а с другой — обречённого, мира бесконечно печального и очень опасного — это и есть ноу-хау Стругацких.