Лучшее, что написано в русской деревенской прозе,— это «Улитка на склоне», потому что без фантастики этот мир описать нельзя. Мне кажется, что очень придвинулись к его описанию Хржановский и Сорокин в замечательной картине «4». Конечно, это всегда будут объявлять русофобией и клеветой, чем хотите, но подлинная Россия, как она описана у Стругацких,— это, конечно, как раз Россия Леса, Россия бесконечно отсталая, очень сложная и тонко при этом организованная. Люди, живущие в ней, конечно, это не просто мужики, а это наследники огромной традиции.
И традиция там не описана, Стругацкие описывают её такими скользящими мазками. Мы так и не узнаем толком, что такое Одержание, что такое травобой, почему надо всё есть заквашенным. Но при этом вот это страшное ощущение какого-то ползучего вялого бессилия, которое разлито по всему Лесу, вот это сеяние на четвереньках, когда под покровом Леса можно только на четвереньках передвигаться с песней: «Эй, сей веселей, справа сей, слева сей…» — вся эта картина чудовищно узнаваема и пластически поразительно точна.
Так что лесная часть — это описание той массовой жизни, которая более или менее стала всеобщей в шестидесятые и семидесятые. А жизнь Института — это абсурд и мерзость городской жизни, тоже бессмысленной, тоже непонятно куда идущей и ещё более изощрённой и иезуитской. Замечательная эта сцена, помните, когда они слушают каждый по своей трубке обращение администрации, говорящей заведомо бессмысленные слова. Я думаю, что это лучшая метафора того, что в России делалось в шестидесятые годы. Немудрено, что полностью эта вещь опубликована быть не могла. Лесная часть ещё кое-как проскочила в сборнике «Эллинский секрет», а институтская попала в журнал «Байкал», который, кстати, я здесь, в Штатах, в отксеренном виде вижу в очень многих домах. Очень важно, что люди, уезжая, вывозили этот текст — ведь то, что мы вывозим с собой, и есть то, что по-настоящему нам дорого.
Ну, вернёмся к этому разговору через три минуты.
РЕКЛАМА
Продолжаем. Вопросов чрезвычайно много. Проблема в том, что они приходят по почте. На форуме в основном последние два раза какие-то проблемы, то есть его открывают — и потом он тут же исчезает. С чем это связано — не знаю. Но беспокоить особенно «Эхо» в этой связи не хочу. Я думаю, у них сейчас полно проблем, помимо меня. Но то, что приходит на почту, меня, в принципе, устраивает. Проблема в том, что очень многие в результате лишены возможности спросить. Ничего. Когда вернусь, мы это отладим.
«Когда уже «Июнь»?»
Знаете, Ира, может, вы и разочарованы будете. «Когда уже «Июнь»?» «Июнь» — на Осенней книжной ярмарке. Он осенью выйдет, в сентябре вы его прочтёте, если захотите. Но там много вещей, которые оказались неожиданными даже для меня. Многие люди, которые уже прочли книгу (ну, она закончена), они говорят, что, возможно, будут какие-то трудности с её публикацией. Я так не думаю. Там на главную духовную-то скрепу никаких попыток замахнуться нет. И вообще там войны нет даже в романе — роман заканчивается 21 июня 41-го года… ну, в ночь на 22-е. Поэтому я не думаю, что будут какие-то трудности с его публикацией. Ну, если и будут, то это, я думаю, только поможет ему шире распространиться. Ждём сентябрьской книжной ярмарки.
«Почему в фильмах «нуар» положительные герои всегда ущербные, а зло всегда побеждает?»
Видите ли, в само понятие нуара входит такой чёрный, готический взгляд. Мы будем подробнее об этом говорить в лекции об американской готике. Но надо понимать, что готика — это не котики; готика — это вообще довольно мрачный жанр. Нуар — он потому и нуар, что в нём есть ощущение мира, лежащего во зле. Обычно мы привыкли, что в мире торжествует справедливость, что есть какие-то начала, которые говорят нам, как, помните, в «Отцах и детях», «о вечном примирении и жизни бесконечной». В нуаре всё говорит нам о том, что мир наш маленький, вот этот световой круг нашей жизни окружён тьмой, окружён злом. И это, наверное, нормально — в том смысле, что за пределами нашего опыта нас почти на каждом углу караулит ужасное. Вот нуар — это такая модель ужасного мира, в которой стоит соступить с освещённой улицы — и вы попадаете в чёрный переулок, а там торжествуют пещерные инстинкты. Ну, такая особенность жанра. И кстати говоря, это в литературе всегда действует очень сильно.
«Моя девушка математического склада ума, а я — гуманитарного. Она приземлённая, а я отрываюсь от реальности. Хорошо ли, когда противоположности сходятся?»
Не очень хорошо, скажу вам сразу. Видите ли, по идее, просто как писатель я должен бы вам сказать, что да, это прекрасно, потому что это позволяет прожить более богатую жизнь, даёт вам основания, что ли, для более богатого понимания чужого опыта; и всегда интересно иметь девушку, не похожую на себя. Это в теории. На практике для супругов, по крайней мере (хотя я и ненавижу слово «супруг»), хорошо заниматься одним делом, чтобы вы друг друга понимали, то есть чтобы вы понимали, в чём вы сильны. Для меня профессия — очень важный аспект жизни. Современная литература не придаёт этому никакого значения, потому что (люблю я цитировать слова Виктории Токаревой) «осталось две профессии — богатые и бедные». Но для меня профессия — это важнейший аспект в жизни героя и важнейший аспект в познании того, что он делает.