И вот поэтому, если рядом с вами человек математического, технического склада, а вы гуманитарий, и вы совершенно не понимаете, чем она занимается,— это плохо. Если она не понимает, чем вы сильны, и не может оценить красоту вашего творчества — это тоже плохо. Хотя обычно вот это… Конечно, грех гуманитариям жаловаться. Обычно как раз технари способны оценить красоту гуманитарной мысли. Не будем забывать, что главной аудиторией поэтов, бардов в шестидесятые и семидесятые были физики. Меккой литературы тогдашней, во всяком случае авангардной, была Дубна: и Вознесенский там дневал и ночевал, и Галича там привечали, и Ким там выступал. То есть это было место такого авангардного развития, встречи двух авангардных вещей — передовой науки и серьёзной литературы.
Гуманитарий реже может оценить красоту математического решения. Вот почему я предпочитаю дружить с физиками, чтобы они мне всё-таки что-то могли объяснить. Помните, когда Маяковский говорит Якобсону: «Найму себе математика, буду ему платить дополнительный паёк — пусть объяснит мне теорию относительности»,— потому что, не понимая этого, человек в современном мире жить не может. Не обязательно и не только теорию относительности. Но вообще для гуманитария хорошо понимать красоту технических решений.
Поэтому если ваша девушка ещё может как-то оценить ваше занятие, то вам, боюсь, Ваня, довольно далеко до её профессионализма, и поэтому я с некоторым пессимизмом смотрю на ваш замечательный союз. Вообще постарайтесь в идеале иметь дело с коллегами. Моя жизнь меня научила именно этому.
«В батальных сценах «Войны и мира» обнажается суть людей. Писатель, кажется, не осуждает войну, но с наслаждением изображает человека на грани жизни и смерти. Что нового открыл о войне Толстой?»
Нет, вот с этим я никак согласиться не могу. Гоголь иногда любит своих негодяев как художник, любуется ими. Понятное дело, ему интересен человек, столь полно выражающий своё чревоугодие, как Петух, или свою грубость, как Полифем Собакевич. Но мне представляется, что всё-таки для Толстого война, как он сам пишет во втором томе, «явление противное человеческому разуму, природе и воле». По-моему, это во втором. Хотя, может быть, в начале третьего. Посмотрим. Вот началась война, то есть дело противное человеческому разуму и воле… Да, в третьем, кажется.
Так вот, для меня толстовское понимание войны, радикализм толстовского понимания войны вот в чём: в войне ничто не делается по плану, в ней самоорганизация человека присутствует наиболее свободно, потому что война — сама по себе хаос. Бессмысленно наводить в этом хаосе какие-то границы, упорядочивать его с помощью никому не нужных, заранее составленных планов. Первая колонна марширует, вторая колонна марширует — и всё это всегда спутывается, смешивается. И никогда ни одна заранее заготовленная концепция войны не срабатывает. «Гладко было на бумаге, да забыли про овраги, а по ним — ходить». Если кто помнит, это тоже Толстой эту песенку сочинил.
Так вот, для меня эта концепция сугубо русская, потому что две есть концепции Толстого, которые очень локальные. Первое — это ничтожность роли личности в истории, потому что всё идёт заведённым порядком. А второе — это бессмысленность генералитета, потому что войну выигрывают не генералы, а дух войска. Это так в России, потому что это только в России страх перед начальством доходит до такой паники, что все мероприятия всегда чисто формальны, лишь бы было гладко. И поэтому все военные планы тоже пишутся не для исполнения, а для предоставления начальству. Это у Толстого показано очень точно.
Второй аспект — это, конечно, то, что в русской истории личность не играет никакой роли. «Всё будет так, как заведено». И прогрессист, и либерал станет государственником, поставь его на должность. И честнейший человек станет взяточником, потому что нет другого средства управления, кроме коррупции. И абсолютный, скажем, поборник бюрократии станет её ярым врагом, оказавшись в оппозиции, потому что в оппозиции всё меняется сразу, а дорвавшись опять до власти, этот человек опять будет разводить бюрократию.