То есть в России действительно роль личности, её убеждений и желаний стремится к нулю. Это не везде так. В мире, вообще в мире, где христианство победило, где оно воспринято, от убеждений человека и его планов довольно многое зависит. Так что не будем всё валить уж так на человеческую природу. Она такова именно в России.
Что касается войны — не везде и не всегда она хаос. Военное искусство существует, что бы ни думал о нём Толстой. Военное искусство не только в том, чтобы пассивно, как Кутузов, отдаться ходу сражений и духу сражений. Дух войска решает многое, но всё-таки война — это профессия, а вовсе не гениальный дилетантизм. И зависит она не только от Тимохина, не только от Пьера, не только от Ростова, но и в огромной степени от таких теоретиков и стратегов, как Барклай-де-Толли. Ясно, что в России нужен был русский. Конечно, у Барклай-де-Толля при всех его способностях шансов не было. Ну, трагизм этого профессионала в тотально депрофессионализированном мире очень хорошо показал Пушкин в стихотворении «Полководец» («У русского царя в чертогах есть палата»).
«В чём смысл «Парфюмера» Зискинда? И почему главный герой сделан злодеем?» Зюскинда.
Видите ли, смысл «Парфюмера» довольно богат. Эта притча не столь однозначная, как принято думать. Правильно было сказано в первой публикации ещё, насколько я помню, в «Иностранной литературе», что вещь эта сильна именно тем, что в ней впервые за долгое время в европейской литературе выдумана на редкость универсальная метафора, которую можно очень широко толковать. Метафора эта — запах. Запах — это и душа, и характер, и человеческая индивидуальность. Ведь собственно злодейство и гениальность Гренуя именно в том, что он отнимает у человека, похищает у женщин, убиваемых им, вот этот запах — индивидуальность. И видимо, трагедия и природа художника именно в том, что он похищает запахи у других, а сам, если вы помните, запаха не имеет.
Гренуй — это абсолютный творец, похититель чужой души. А когда он наконец для себя запах создал, создал духи, которые всех заставили его обожать, то казнь его была, конечно, отменена, но в результате его просто растерзали, разорвали на части. То есть когда художник начинает наконец обладать индивидуальностью, когда он выдумывает её себе — толпа его тут же убивает. Тут много можно толковать, и разнообразные здесь есть аспекты. Но главное — это, конечно, трагедия художника, который похищает чужую душу, а собственной не имеет. Да и вообще сама по себе метафора запаха чудесно описывает человеческую индивидуальность.
Проблема в том, что все остальные сочинения Зюскинда, включая «Контрабас», который так гениально играет Хабенский, они мне представляются всё-таки на порядок более слабыми. Всё остальное, что он написал, помимо этого абсолютного бестселлера, по-моему, нельзя рассматривать всерьёз.
«Были ли шансы у русских либералов в семнадцатом году? Может быть, сепаратный мир?»
Ну, слабые они оказались, конечно. И права была Гиппиус, говоря о том, что это было «пространство всеобщей болтовни и абсолютный минимум конкретного дела». Я думаю, что исторический шанс был упущен даже не тогда, когда Керенский попробовал договориться с Корниловым, а потом предал его. Я уверен, что Корниловский мятеж не был шансом России, потому что это была попытка с помощью старых методов разрешить новые вызовы. И конечно, Корнилов в качестве диктатора ничего бы, я уверен, не остановил.
Ткань страны расползалась под руками. Тут нужны были люди с мандатом на самые жёсткие меры. Нужен был Ленин, который всё-таки сделал то, что не удавалось сделать всем остальным — именно потому, что у него был такой достаточно большой резерв надежды, резерв нацеленных на него авансов. В этом смысле, мне кажется, у него только и могло получиться. У других шансов не было.
Да и вообще, понимаете, особенность всех отложенных шагов, всех запоздавших революций (а в России буржуазно-демократическая революция запоздала века на полтора), мне кажется, главная их особенность — это их обречённость, потому что всё, сделанное с опозданием, бьёт больнее, с оттяжечкой. И конечно, чем дольше оттягивается реформа, тем меньше у неё шансов. Я думаю, что переворот Октябрьский прямо вытекает из Февраля. И здесь я согласен с Солженицыным: не было шансов, только сделать так, как большевики. Я категорически против многих большевистских методов, но ничего не поделаешь — исторический шанс был только у них.