«Произошёл теракт в Лондоне. Люди с криками «Во имя Аллаха!» резали людей. Может быть, игиловские смертники — это прежде всего именно смертники, то есть не герои, не воины, а именно самоубийцы? А шахидский их финал — это суицид, который ислам, вообще-то, запрещает. Тогда основание у этих действий чисто психологическое».
Знаете, Кирилл, хорошо было бы, если бы вы были правы, но это не так. Дело в том, что самоубийц в любом обществе процент очень незначительный. Если вы спросите себя, а многих ли самоубийц вы знали,— скорее всего, вы с ними знакомы через одно рукопожатие, но вряд ли в вашем кругу непосредственно кто-то кончал с собой. Их в любом обществе меньше одного процента, а в самом депрессивном и неблагополучном можно говорить о двух. Вот в Скандинавии, кстати, довольно часто люди на почве отсутствия смысла жизни вдруг берут и кончают с собой. Ну, вообще суицид — это редкое явление.
А вот смертники составляют значительное количество, довольно значительный процент в некоторых авторитарных обществах и в некоторых тоталитарных сектах. Понимаете, есть религии, секты, изводы религиозного чувства, которые подталкивают к самоубийству со стопроцентной гарантией, которые инициируют это в людях. И вот это самое страшное, что готовность умирать и убивать… Мне когда-то замечательный финский журналист сказал: «Вы всё говорите о готовности умереть, а ведь это изнанка готовности убить». Может быть, он и прав был. Действительно, готовность к самопожертвованию — она же и есть изнанка готовности к убийству. Это такая черта, которая подспудно в человеке спит. Но как-то актуализировать этот ген, разбудить его, инициировать всегда можно.
Точно так же, как в любом обществе подсознательно живёт готовность к расколу и гражданской войне. И разбудить её тоже можно, это не составляет проблемы. Вот это самое страшное — взять и разбудить в человеке готовность убивать непохожего, готовность к нетерпимости. Это отвратительно, я категорически против этого. Хотя это такой культ терроризма. Не зря Лидия Яковлевна Гинзбург, Царствие ей небесное, всегда говорила: «Романтизм надо уничтожить».
«Вы часто упоминаете теорию Мережковского о Третьем Завете. Нельзя ли подробнее раскрыть эту тему? И не согласны ли вы, что основной причиной необходимости в таком завете является прогресс, который рано или поздно приведёт к тотальной автоматизации, и подавляющему числу населения Земли нечем будет заняться, кроме как искусством?»
Володя, хороший вопрос. Ну, во-первых, этого не будет. Так, чтобы люди занимались искусством поголовно — к сожалению, до этой утопии, до этой Касталии в планетарном масштабе мы не доживём (если она будет вообще). Искусством будут заниматься те немногие, кто к этому способный. И даже наслаждаться искусством, пассивно им интересоваться будет всегда сравнительно небольшой процент населения — ну никак не больше пятой части, по моим данным.
Идея Третьего Завета связана с другим. Человек, безусловно, эволюционирует. И чем более он эволюционирует… Вот главная линия эволюции, как мне кажется, она направлена всё-таки прочь от имманентности, от данности к рукотворности. Человек всё больше эмансипируется от того, что ему дано, и всё больше становится тем, что он сам из себя делает. Поэтому, если на ранних, на первых ступенях истории действительно доминировал закон… Ну, у Франса, кстати, в «Острове пингвинов» об этом есть: «Господь существенно подобрел». Дальше — милосердие. А ещё дальше — искусство. То есть человек всё больше творит искусственный мир («искусственность» и «искусство» — это неслучайно однокоренные слова), человек всё больше становится творцом своей судьбы и своего мира.
Мне, кстати, довольно близка идея Веллера о том, что человек рождён уничтожить и пересоздать мир. Уничтожить — потому что стремится к предельному действию, а пересоздать — потому что ему будет негде жить. Конечно, мир надо пересоздавать. И в псалмах есть замечательная мысль, очень любимая Окуджавой: «Господи, не оставляй творение рук Своих!» (по-моему, это 137-й псалом). Творение — это не вспышка, не одномоментный акт, а это процесс. Господь продолжает творить мир. Ну и человек должен стать таким творцом мира. Вот к этому всё и идёт.
Поэтому Третий Завет — это завет творца, завет искусства, культуры. Чем дальше человек живёт, тем больше, конечно, процент искусства в его жизни и тем больше он будет заниматься перетворением, а не просто использованием. Такова моя концепция. И так думает Мережковский, так думают все. Ну, все, кто над этим задумывается, начиная с Ницше, который сверхчеловека задумывал именно как творца, а не как белокурую бестию, потребителя и воина. Для Заратустры новый человек — это именно человек творящий. Поэтому для меня сама по себе идея Третьего Завета — она и актуальна, и близка. Но трагедия XX века в том, что он действительно очень сильно скомпрометировал век XIX, отбросил на него тень. Понимаете, Новелла Матвеева лучше всего об этом сказала: