Теперь поговорим об американской готике.
Надо сразу разделить два понятия. Американская готика в узком, традиционном смысле — это совершенно конкретная вещь, это романы американского Юга. Именно их считают готикой в узком смысле. Именно это имеют в виду, когда говорят об американском готическом мировоззрении. Я несколько книжек на эту тему по разным профессиональным необходимостям за последнее время перелопатил. И об этом стоит говорить — как о явлении.
Есть американская готика в смысле более широком — это вся литература ужасов, которая в Штатах представлена очень хорошо. Но главный мастер здесь, конечно, Стивен Кинг. Вот о Стивене Кинге мы скажем с самого начала, потому что Стивен Кинг очень важен для понимания готики как термина.
В этом смысле по-настоящему готический роман у него один — это «Revival», который можно понимать, как «Воскрешение», «Восстановление», разные есть версии перевода. Я предложил бы это перевести именно как «Воскресение», потому что для Кинга это такой старческий роман. Он его писал, сознавая свою старость, как и Толстой — свою. И это такая попытка подвести итоги жизни в наиболее внятной, наиболее краткой, что ли, символической форме. Он вдохновлялся при этом, конечно, Менченом, или Менкеном, как его ещё называют, Мекеном (разные тоже есть транскрипции), романом «Великий бог Пан». Вот «Великий бог Пан» — повесть такая мрачная, точнее (на роман она, конечно, не тянет), она очень характерна для готического направления в целом. И немножко Лавкрафт ещё где-то рядом лежит, немножко Эдгар По.
В общем, для готики характерно как раз вот это главное убеждение, о котором я сегодня уже и говорил: что мир лежит во зле, что наш рассудок и наша жизнь — это крошечное пятно света. Жизнь после смерти, безусловно, есть, но после смерти мы все попадаем в пространство ада, в пространство тоталитарного бесправия.
Вот у Кинга в «Revival» замечательно описана эта людская толпа, которая идёт под охраной страшных муравьёв. Там муравьи — главный лейтмотив. Вот эти чудовищные насекомые, которые охраняют поток неизвестно куда бредущих измождённых голых людей,— такая страшная картина загробного мира. И аргумент у всей этой публики один: если бы смерть несла нам что-то иное или хотя бы просто небытие, мы бы так её не боялись. Мы её боимся именно потому, что после смерти мы попадаем в пространство, где от нас ничего не зависит, в пространство тотального безмолвия и безволия. Последнее, что мы можем сделать — это как-то организовать свою прижизненную ситуацию, потому что посмертно никакие наши заслуги или грехи не играют роли. После смерти мы попадаем во мрак. А крошечный, выхваченный из мрака кусок — это и есть наша жизнь.
«И сном окружена вся наша маленькая жизнь»,— помните, «Макбет»? [Д.Л. оговорился, приведённая цитата из пьесы «Буря»] В этом смысле «Макбет», конечно, самая готическая вещь Шекспира, в которой добра нет вообще, в которой тотальное безумие. Дункан гибнет, а такие персонажи, как Макбет и жена его, составляют большинство, составляют стержень. Конечно, Макдуф, вырезанный ножом из чрева матери, может быть, установит в мире какую-то справедливость. Но не будем забывать, что Макдуф тоже неестественный персонаж, он появился неестественным путём. А естественный путь человека — «это повесть, которую пересказал дурак: в ней много слов и страсти, нет лишь смысла». «Sound and Fury». Или как у Фолкнера — «The Sound and the Fury». Этот звук, этот шум и эта ярость.
Так что у Кинга и вообще у настоящих готических авторов нет хеппи-эндов. Мир окружён трагедией. Соступи шаг — и ты в бездне, ты в болоте. Это совершенно естественная готическая вещь.
Ну а южная готика имеет ещё более выраженную тенденцию к такому мрачному взгляду на вещи. И вот здесь, пожалуй, наиболее тонко об этом сказано в сравнительном недавнем сборнике эссе по южной готике. Я не припомню сейчас автора, который это написал, но, конечно, правильно там сказано: ключевое слово к пониманию южной готики — «рабство». Дело в том, что на Юге проблема рабства гораздо шире своего социального измерения. Рабство на Юге — это как бы частный случай общечеловеческой тенденции к рабству. Есть ещё одна замечательная статья, кажется, кого-то из северян, из нью-йоркских публицистов (сейчас не вспомню кого) о том, что чёрный человек, негр, неполиткорректно говоря, в американской готике — это ведь не просто раб, а это как бы чёрный человек, это наш… Да, вот мне правильно тут совершенно прислали ещё заранее, и я сейчас только нарыл это письмо, что правильнее всего говорить, конечно, Мейчен. Хорошо, давайте. Артур Мейчен.