Так вот, в американской литературе, в литературе американского Юга готический персонаж — это необязательно негр как просто представитель этнического меньшинства, нет. Это постоянное присутствие рядом с нами нашего чёрного двойника, который тоже человек, но он чёрный и он другой. Это как бы другой мир, другая религия — вот эти все госпелы, эти песни. Это другое представление о прошлом. Это вообще другие корни. И поэтому страх перед этим чёрным человеком выражается, конечно, в ненависти прежде всего.
В этом смысле самое показательное произведение — «Убить пересмешника», потому что чёрный для них — это другой. Вот в этом-то всё и дело. И иррациональный ужас перед другим, перед чёрным человеком — он диктует вот эту продиктованную абсолютной паникой идею белых, идею белой исключительности. Конечно, страх перед другим и порождает расизм. Но дело в том, что расизм в свою очередь — это просто изнанка нашего страха перед изнанкой бытия, потому что вокруг на самом деле всё черно. Мы носители белого мировоззрения, носители белой истины, а вокруг нас страшная чёрная материя.
Вот это и есть американская готика. Она, конечно, стоит на ложных барочных больных основаниях, но эти основания приводят к появлению великих текстов. Обратите внимание, что негр — это почти всегда носитель если не зла, то анархии или невежества, или какой-то силы, которая себя не сознаёт. Ну, вспомните рассказ Фланнери О’Коннор «Гипсовый негр». Понимаете, Фланнери О’Коннор как раз одна из выдающихся мастеров южной готики. И самый её готический рассказ — это «Перемещённое лицо», потому что Иисус в этом мире тоже был бы перемещённым лицом. Эти люди панически боятся не просто новизны, а инаковости. И это, к сожалению, для человека в целом очень характерно.
Я не знаю, в какой степени Капоте́… Капо́те принимал участие в написании «Убить пересмешника», но «Воспоминания об одном Рождестве» — это, в сущности, один из эпизодов «Пересмешника», переписанный им по-своему, и переписанный гораздо лучше. Действительно, в мире Капоте мир Юга — это мир страха, мир постоянной ограниченности и ужаса перед неведомым, которое гнездится везде. Вот этот знаменитый образ заброшенного дома, в котором живёт Страшила Рэдли, он же появляется впервые у Капоте в «Other Voices, Other Rooms» (вот этот роман «Другие голоса, другие комнаты»). Там этот заколоченный дом и живущий в нём странный человек.
Но обратите внимание, как Стивен Кинг это использует часто — в «Salem’s Lot» в частности, да и в «Чёрном доме», много где. Но «Салемов Удел» — это как раз самый готический из типичных романов Кинга и самый южный. Мне кажется, это ощущение тайны, которая караулит за углом и готова наброситься, ощущение чужести, которая окружает уютный и хрупкий мир плантации,— на этой основе построены вся сказочность и все кошмары южного готического романа.
Кто здесь наиболее удачный автор? Ну, конечно, самый готический роман Капоте — это «Другие глаза, другие комнаты». И такой там есть замечательный у него рассказ, один из самых талантливых — это «Дерево в ночи» («A Tree of Night»). Вот здесь ощущение клубящегося вокруг нас безумия.
Конечно, нельзя не упомянуть Фолкнера, которого считают отцом южной готики. Там, может быть, проблема негра стоит не так остро. Хотя, конечно, и «Сарторис», и «Осквернитель праха» — это романы, в которых негр выступает очень часто именно носителем другой морали, другого понимания жизни. И белые страшно его боятся. Угнетают, а боятся. Вот это особенно чувствуется у Стайрона в «Признании Ната Тёрнера», конечно, в лучшем его раннем романе, в романе, который, мне кажется, сравним с «Выбором Софи» по мощи своей.
Но у Фолкнера есть ещё очень важное ощущение — это то, что человеческая жизнь полна страха перед чудовищными, непостижимыми проявлениями Бога, в частности перед появлением уродов. Вот образ урода Бенджи… ну, не урода, а слабоумного Бенджи в «Шуме и ярости». Не зря он сделан повествователем. Помните эпиграф: «Жизнь — это повесть, которую пересказал дурак». Вот то, что пересказывает Бенджи — это и есть хроника рода Компсонов. Вся наша жизнь — это хроника, которая пересказана дураком.
Восходит это, конечно, к Леониду Андрееву, которого, конечно, Фолкнер, я думаю, не читал к 28-году, да и вряд ли читал вообще. Но если вы помните, в «Житии Василия Фивейского»… в «Жизни Василия Фивейского», там главный герой, по сути, это мальчик-идиот, который и представляется Василию Фивейскому страшным безумным богом, который наслаждается страданиями человека. Вот бог-идиот — это такая концепция кощунственная и для XX века очень характерная, страшная.
Вот Бенджи, который рассказывает то, что он помнит об истории рода Компсонов, рассказывает очень убедительно, пластически точно. Но для идиота время не течёт, поэтому у него меняется время, приходится прошлое выделять курсивом, а так-то это для него сплошной поток одновременного страдания. Вот для Фолкнера, к сожалению, вся жизнь пересказана Бенджи. Она полна инцестов, предательств, физического и морального насилия, но она окружена уродством. Вот наша жизнь (ну, как во второй части, где повествует Квентин) — это крошечное пятно света и здравого смысла. Но этот герой обязательно покончит с собой. Почему? Да потому, что мир вокруг него его сожрёт. Он обступил его уже предельно плотно, и нет никакого выхода. Уже ты в этой пропасти, во чреве мира. Вот это ощущение чрева мира для американской литературы очень характерно.