Алик, начал бы я всё-таки, поскольку у нас есть и более свежий и более печальный повод, начал бы я с разговора о Баталове — и вот почему. Всё-таки Баталов был главной звездой 50–60-х годов. Расскажите немножко о своём восприятии такого странного фильма «Девять дней одного года» — очень необычной роммовской картины, которая сразу резко перевела и Баталова, и Смоктуновского в другой ряд и сделала их актёрами настоящего большого интеллектуального кино. Как вы его вообще воспринимали? И что для вас этот фильм?
А. Жолковский― Я сразу испугался слова «главный». Я очень боюсь слова «главный». Я думаю, что было больше, чем один «главный». Никак это не сводится к уменьшению славы и заслуг…
Д. Быков― Да. Ну, просто так корректнее.
А. Жолковский― …и харизмы Баталова. Но тот же Смоктуновский был никак не менее яркой фигурой. Фильм был в своё время очень центровой. И из него многое помнится. Помнится Баталов, сидящий, разговаривающий со своим отцом где-то в деревне за очень длинным-длинным столом из очень длинных досок. Такой совершенно запоминающийся кадр. Не знаю, помните этот кадр?
Д. Быков― Помню, конечно.
А. Жолковский― Они говорят про атомную войну. «Науку остановить нельзя», — говорит Баталов. И так далее. Другой запоминающийся кадр — не с Баталовым, а со Смоктуновским, который там такой немножко развращённый, пошловатый западник. Он приезжает сюда откуда-то из-за границы. И вот он входит в кадр движением замшевого, по-моему, башмака, или точнее — туфли. И он таким верчёным движением так её вводит в кадр! И потом что-то критикует, местный какой-то ресторан, куда его ведут, говоря: «В каком-то занюханном Танжере меня принимали лучше». Вот этот образ Запада как содержащего занюханный Танжер. А есть и не занюханные места, но даже занюханный Танжер лучше. Вот это была черта того очень западнического, юношеского и так далее времени.
Д. Быков― А про что картина? Вы, наверное, затруднились бы…
А. Жолковский― Картина про то, что Баталов приносит себя в жертву научному… герой Баталова, физик, приносит себя в жертву научному делу и облучается — и в результате умирает.
Д. Быков― Нет, сюжет внешний я помню.
А. Жолковский― Тема жертвы во имя науки.
Д. Быков― А!
А. Жолковский― А с другой стороны, Смоктуновский более какой-то лёгкий, более жизнелюбивый такой, в замшевых туфлях человек — вот он не гибнет.
Д. Быков― Обратите внимание, что тогдашний молодой человек мог получить право на положительность, только если он гиб, погибал. Помните «Звёздный билет»?
А. Жолковский― Нет, вообще есть целая тема в исследовании советской литературы, советского канона, что это мазохистский жанр, где обязательно герой гибнет. Там он покоряет природу, гидростанция, то-сё, обвал, буря — и он обязательно гибнет или по крайней мере теряет ноги.
Д. Быков― Стихотворение Евтушенко «Нигилист».
А. Жолковский― Да, была вот эта такая жертвенная тема.
Д. Быков― Лосев — человек, о котором многие сейчас вспоминают, говоря, что он сознательно выбрал для себя позицию абсолютной авторской незаметности, такой, если угодно, растворённости, и сам старался всегда находиться в тени. Про что для вас Лосев? И что вообще для вас этот поэт?
А. Жолковский― Я хотел сразу добавить, когда вы впервые вводили образ Лосева сегодня, что он был не только поэт, но ещё и филолог. Он в Америке ещё был профессором и завкафедрой русской литературы в Дартмутском колледже.
Д. Быков― Вы думаете, это значимо было для него?
А. Жолковский― У него была замечательная диссертация…
Д. Быков― «О пользе цензуры».
А. Жолковский― …«О благодетельности цензуры», где впервые очень интеллектуально, остро и интересно была поставлена тема эзоповской речи, эзоповского языка, преодоления цензуры, эзоповская фигура, в сущности поэтическая фигура эзоповской речи, которая преодолевает цензуру — и тем самым напрягается и становится интересной речью. Вот ироническое название «On the Beneficence of Censorship» («О благодетельности цензуры»)…
Д. Быков― Да-да.
А. Жолковский― Я не знаю, кажется, до сих пор так по-русски и не печатали?
Д. Быков― Нет, не печатали.
А. Жолковский― Там Солженицын и Шварц были центральные герои, Евгений Шварц.